Ответы на вопросы к экзамену по Истории Русской Философии. Историодицея Флоренского. (философский факультет)

Автор: Консультант по философии | 31 Март 2009

Историодицея П.А. Флоренского.
Флоренский П.А. (1882-1937). При разработке вопроса истории П.А. Флоренский исходит прежде всего из свободы. Именно свободорожденностью объясняет Флоренский существование самовольного земного мира с его множественностью вещей.
В противном случае он был бы простой калькой с небесного, что означало бы несвободу самого Бога. “Свобода Я — в живом творчестве своего эмпирического содержания; свободное Я сознает себя творческою субстанциею своих состояний, а не только их гносеологическим субъектом, то есть сознает себя действующим виновником, а не только отвлеченным подлежащим всех своих сказуемых… Я может возвышаться над условиями эмпирического, и в этом — доказательство высшей, не-эмпирической его природы”.
“Если свобода человека есть подлинная свобода самоопределения, то невозможно прощение злой воли, потому что она есть творческий продукт этой свободы… Но если свобода не подлинна, то не подлинна и любовь Божия к твари; если нет реальной свободы твари, то нет и реального самоограничения Божества при творении, нет “истощания”, и следовательно, нет любви. А если нет любви, то нет и прощения”. При этом наш мир для Флоренского антиномичен. Сила, способствующая преодолению антиномий, заключена в личности. Ее исток — не в плоти, а в духе. В лице, в руках ее нет, писал Флоренский, она зрится там, где “за глазом… действует другой глаз”. Именно личности уготовано совершить прорыв духа в вещественную оболочку мира и обратно. Но именно в силу того, что личность неисчерпаема, о ней можно говорить как о регулятивной идее. И как у всякой бесконечности, у нее — своя орбита. Ее орбитальные персональные владения подтверждаются, по Флоренскому, и математическими функциями, и братской диалогичностью, и единственностью и неповторимостью судьбы. Дух “все один над той же бездной, / Упасть в соседнюю нельзя”, — едва ли не любимое его выражение из Брюсова. Но уникальность личности осталась бы лишь предпосылкой, если бы не наполнялась внутренним ноуменальным содержанием, невозможным без ее волевого усилия. Это двуединство феноменальности и ноуменальности личности. В качестве персональной мифологемы у Флоренского, к мышлению которого, наверное, и можно применить понятие мифологемы, выступает мифологема Эдема — утраченного и вновь обретенного. Но очевидно, что история у Флоренского отождествляется с мифологией, и то, что этим замыкается как бы исторический круг, и просто история, субъектом которой и предметом страстного интереса является личность. Сам факт замыкания истории на библейский миф с его трагедийностью, с его представлением истории как мистерии духа свидетельствует о том, что история есть в некотором роде вечная действительность и, даже пройдя кругооборот времен, не есть умершая действительность. В некотором роде она предвечна, и каждый к ней приобщен постольку, поскольку осознает себя существующим в истории. Эта метафизика истории признает ее прочность, закрепленную в предании, вместилищем которого является память. Для Флоренского “память есть деятельность мыслительного усвоения, т.е. творческое воссоздание из представлений, — того, что открывается мистическим опытом в Вечности”. Поэтому память есть вечное онтологическое начало истории. Но потому же конкретность, сращенная форма бытия, “так или иначе просвечивает” Божественным. Такая имманентно-трансцендирующая история могла быть, по рассуждениям Флоренского, только детищем христианства, ибо только в христианстве стал возможен особенный внутренний драматизм истории, выраженный в идее Богочеловечества. Мир Флоренского, у которого все внешнее просвечивает общим и одновременно не может быть с ним отождествлено, насквозь символичен, он есть кодирование феномена в ноумене, внутреннем знаке вещи.
Поскольку история, историческое событие конкретно и однократно, то естественно Флоренский ставит вопрос о возможности существования закономерностей в истории, — вопрос, весьма актуальный для России начала века. Генерализация, полагают он, свойственна многим наукам, но не истории, где главное — в индивидуализации. “История, — пишет Флоренский, — начинается тогда, когда выделяется единичное из общей массы-множественности… А в таком случае здесь нет речи о “законах”… История гласит нам, что есть не везде и не всегда: не генерализует, а индивидуализирует… Если естественнонаучное познание экстенсивное, то историческое познание есть интенсивное… (Оно) идет вглубь, а не вширь, говорит не об общих фактах, а единичных… Что общего у социологии с историей. Закономерность в социологии. Предвидение известной закономерности не составляет предмет истории. Без внутреннего духовного творчества истории не бывает. Предмет истории составляет нечто новое, имеет дело с творчеством. Лицо — предмет истории”. История, по Флоренскому появляется в том особом духовном стоянии, когда субъект познания возвратился во внутреннюю глубину прежде оторванного от него объекта, чтобы вновь соединиться с внутренними святынями и преданиями, то есть в акте мистического переживания.
При сплошном чтении его работ бросается в глаза следующее противоречие: историей как таковой их автор вроде бы и не интересуется, но она тем не менее постоянно присутствует в каждой анализируемой им вещи. Пожалуй, высказывания, приведенные им об однократности истории, отсутствии в ней законов, — единственные, посвященные именно этому вопросу. Оно и понятно: его, естествоиспытателя, рассматривающего мир как организм со своими структурами, составом, силами интересовали вещи и способы их включенности в различные структуры земного и горнего мира. Антиномичность мира Флоренского приводит его к заключению о «внутреннем разломе» разума, его “неустойчивом равновесие как границе абсолютного безумия”, понимаемого как “безумие”, без-субстанциальность, без-опорность. При свойстве абсолютного сомнения разум доходит до собственного отрицания, его состояние Флоренский называет «философским воплем». И припертый к стене собственного бессилия, разум, жаждущий абсолютного, принуждает нас выйти за собственные пределы – в область опыта, фактического восприятия абсолютной истины, которая есть безусловная реальность, безусловная разумность и конечная интуиция, ибо доказана как факт, но имеет строение бесконечного дискурса. Иными словами, в вере в абсолютную истину разум обрел свои собственные задачи. Флоренский постоянно подчеркивает “волевую победу” веры над разумом, постоянное накидывание на него узды. Укорененность разума в вере (постоянно рождающее предельное отчаяние — “начало новой стадии философствования”, или живой веры) признает один разум как единый и целостный объект религиозного восприятия, единую Истину, единого Бога. Однако в актах творения это единство разума распадается на множество аспектов”, которые объективируются, приобретая эстетически завершенные формы.
Объект, предмет входит во Всеединство бытия как его неотъемлемая часть, поскольку “Бог мыслит вещами”. Поэтому и стала возможной гипотеза Флоренского о двухслойном строении реальности, при которой ноумен просвечивает сквозь феномен. Возможность такого просвечивания образуют те самые опоры, назначение которых — последовательно и иерархически переводить отношения между субъектом разума и его объектом в субъект-субъектные отношения в акте познания до полного освобождения духа. Флоренский назвал их формами культа. С одной стороны, формы культа способствуют символизации ноуменов в феноменах, а с другой — с их помощью и проявляет себя историческое в вещах на пути к внеисторическому.
Вступая на стезю философствования, человек мыслит себя вместе и философом и историком, поскольку выполняет две задачи. Первая: изучить некоторое явление мысли в его цельной законченности; для этого необходимо “понять взаимное расположение и природу различных слоев и различных геологических систем всей толщи мысли”. История у Флоренского — это надо подчеркнуть особо — представляется как мысль в динамике ее развития. Вторая задача: усвоив конфигурацию мысли в ее истории, сделать предметом внимания изучение ее отдельных слоев, провести “микроскопический и химический анализ отдельных пород каждого слоя”: от такой “микрологии” мысли надо ждать ответа на вопрос о факторах, обусловивших появление того или иного миросозерцания в его индивидуальной особенности; кроме того, “микрология” дает возможность историку вступить в конкретное общение с ушедшим. Войти в “конкретное общение с ушедшим” можно через вещи, которые являются как бы мыслями Бога, поэтому то и нужно обратиться к конкретным вещам (к примеру к археологическим артефактам). Но о вещи нельзя говорить иначе, как об истории вещи (иначе получится чистая абстракция). Вещь в своем эстетическом воплощении нагружена историзмом, формирует событийные исторические связи. Это со-бытие с другими вещами, с эпохами, пространствами, со-бытие с мыслью, со-бытие с самим бытием. Вещи, мышление о вещах оказываются станциями на пути к внеисторическому, к постижению Божественного. Это способность истории к очищению от вещного зла.
У Флоренского объект включал в себя историю, которая онтологична именно в силу этой включенности. Объектом же познания может быть сама Истина, поскольку она открыта в Слове, следовательно, допускает свое уразумение. Той самой мистико-магической реальностью оказалось имя объекта, которое вместе с тем есть сам объект. “В магическом миросозерцании… двойственностью обладают имена. Они — орудия магического проникновения в действительность: зная имя, можно познавать вещь; но они же — сама познаваемая мистическая реальность”. Антиномии, следовательно, снимаются внутри истории постольку, поскольку она вкладывается в сферу познания.
В целом важно сказать, что Флоренский свое внимание с истории на ее предмет — Личность, где сама субъективность объективна, ибо великая, свободная личность, распростершаяся над собственной бездной, — это не что иное, как “реальность высшей плотности”, то есть идея, глаз рода, глядящего сквозь неповторимый глаз личности. Род, понимаемый не как совокупность механических единств, а как единый объект знания, этот “насущнейший термин при рассмотрении жизни” — оказался исходным в философии Флоренского. “Лик человека тем и интересен, что в нем сквозит идея его”, — эта формула средневекового реализма вполне может быть соотнесена с философией отца Павла. Ибо что такое конкретное общее, конкретная универсалия, как не сгущенная проблема жизни, в свою очередь сгущенная в проблему тела, а затем и лица? Род, таким образом, понимается не как свойство естества, а как свойство ипостаси Божества (как единого начала), ибо если бы он был свойством естества, то в нем “не созерцалось бы рожденное и нерожденное”. Лик привязан не только к человеку, но к любому телу, вещи (“лик природы”), поскольку они — мысли Бога. Лик получает личность, то есть в лице приходящую родовую жизнь. Сама личность, таким образом, оказывается сакрализованной, и понятие рода оказывается переносом мистически понимаемой личности. То есть здесь мы наблюдаем процесс перевода тропического в логическое.
Разбросанные в историческом мире, личности как раз и определяют собою смысл истории как путь к пониманию внеисторического. Потому слова Флоренского о том, что история не генерализует, а индивидуализирует, значимы лишь внешне: индивидуализация, обнаруженная им как сущность исторического, есть порок, грех, который вполне достоин Вечного Ничто.