Обочины
Обочины
Кто-то говорил о подполье, кто-то — о крышах, но незаслуженно обошли вниманием стены, хотя их-то как раз невозможно обойти, не оказавшись перед другими. По слухам, фигура стены является наиболее близкой философии. Большинство философов в отведенном им времени делают ставку на философию, связывая с нею образ жизни, потому уже тысячи лет их цеховой девиз — убей себя об стену, memento mori за своей решеткой, брат. То есть время философа, коли, взирая на него, мы видим либо фигу, либо стену, порождается в столкновении лба и стены, которая оказывается непроизводственным отношением. Видимо, философия хотя и может изредка и нечаянно быть производящей (но как-то случайно и побочно, не то, не так и ни к чему), оказывается по сути (и помимо нее) шумящей и всякий раз неэкономичной. Один бывший футболист утверждал, что все всегда у себя дома и нигде больше, и все бывает только по-домашнему, мирно. Тоска на извечной скамейке под дубом заставила изобрести «мир дому». Но дому необходимы четыре стены, философу достаточно одной. Потому он всегда где-то сбоку и в стороне от стены, только не с краю, и благое пожелание «мир дому твоему» до него не доходит — как об стенку горох. Да и подозрительна мирность в четырех стенах.
Еще нужны крыша и пол. Крыша защитит и протечет, будет капать, и с нее можно упасть. Пол удержит от полного провала в подполье, убережет от безумия и даст точку опоры. Стена, крыша, пол — остановка какая-то получается. Чего на ней ждет философ? Вероятно, ничего. Важен сам факт постоянного пребывания при остановке жизни, то есть в стороне от дороги. А на обочине только бандиты водятся. Всякий философ бывает таковым, выхватывающим с дороги нестойких духом, но только периодически, между делом со стеной. Одним из первых, говорят, был Сократ, за это его, по слухам, отравили. Хотя, может быть, Платон сочинял. Все бандиты повязаны, например, коллективно извращаемым здравым смыслом, и составляют сообщество на обочине, хотя и далеко не все это признают: бывший футболист не признавал обочину, оправдываясь проселками, а начитавшиеся когда-то Декарта — сообщество, рассказывая всем о своем одиночестве в мире. Один даже уверял всех, что их нет, а есть только он. Как бандиты, они норовят подставить и выставить на посмешище или пошутить друг над другом. Особенно над теми, кто сбил их с пути. При этом еще прикрываются истиной, как фиговым листком, дескать невинны мы. Для таких развлечений стоило изобрести и вину, и вино, и истину. Дно само пришло,хотя его никто не звал, да и не собирался звать. В общем, развлекаются как могут на обочине.
В свое время Гуссерль что-то понял про остановки, но резонно решил никуда со своей не уходить. Можно остановку поменять, чтобы биться о другую стену, но при смене не уходят на поиски и на желтый трамвай не садятся. Остановка, как «свое» футболиста, мягко обволакивает философа, заботливо скрывая от взглядов пробегающих мимо или транспортируемых пассажиров (что вызывает у надзирающих смущение нервозность). Потому и нет своих остановок и стен — они все разделяются и только разделенными, общими, существуют, не будучи сметены жизнью. На обочине всё общее, здесь каждому по потребностям и, одновременно, по способностям (лоб все-таки свой, хотя и не присвоенный, чужим можно воспользоваться, но это уже политика будет). Коммунизм мысли и действия, разнооборазие стен. А крыша на всех одинаково протекает, она одна независимо от стены. У других есть своя крыша, а здесь общая, и ее как одеяло постоянно перетягивают, потому, по сути, крыши нет ни у кого, и она постоянно едет то в одну, то в другую сторону. Мелькание крыши компенсирует провинциальность обочины.
Благостность картины нарушает за-стенок. О нем много говорят и спорят, и, хотя никто точно не знает, что там, почти все уверены, что он есть. Говорят, что именно ради застенка остаются на обочине, то есть он и есть первое философии. Впрочем, что является вторым тоже неизвестно (про десерт и так всем ясно, а компота здесь не бывает, так как тунеядцы). Хотят пробить лбом стену и попасть в за-стенок, но боятся и только делают вид, что прилагают к стене все усилия. Стена это доконцептуальная пустота, дающая зрить и узревать, потому все усилия заранее впустую и зря, а узор на стене все время меняется (необъяснимо, но описать можно). То есть философия имеет кратчайшее отношение к деланию вида и усилиям, а не силе: ускользая, окружает заслонами видимости. Они требуют понимания и сами вызывают его, поэтому понимание авторитарно и универсально: спонтанно запускается при всякой видимости, не давая уйти от нее и приводя другие в плотный хоровод вокруг всё-уже и всё-ещё понимающего. Королевство кривых зеркал, философ фосолиф, симметрия в шизофрении. То же, что всегда уже ускользнуло от понимания, составляет существо дела и со смыслами, а равно и бессмыслицей, никак не связано, это по другую сторону от них, может быть, в быте, а, возможно, и в ритуалах.