Ф.И. Гиренок “Два подхода к антропологии”. (философский факультет МГУ)

Автор: ФилоСОФИЯ | 21 Апр 2009

Два подхода к антропологии.
Поворот к антропологии выявил два противоположных подхода к человеку. Один из них представляет Выготский. Другой – Мамардашвили. В горизонте Выготского возник Ильенков. Рядом с Мамрдашвили – Поршнев.
Суть этих подходов легко устанавливается, ибо и Мамардашвили и Выготский, занимаясь изучением картезианской философии, сделали два взаимно исключающих вывода.
Согласно Выготскому, Декарт – дуалист. Согласно Мамардашвили, Декарт – не дуалист. У Выготского Декарт, как фокусник, дополняет механический принцип в исследовании человека спекулятивным. У Мамардашвили Декарт точно мыслит, а наука о человеке, т.е. психология – это алхимия. Человека лучше изучать в быту, в атмосфере повседневности. Выготский ищет «кнопочку», т.е. в разложимую единицу целостного анализа человека. Мамардашвили оставляет эти поиски на совести грязного мышления, предлагая тело мыслить в отличии от души, а душу – в отличщйот тела. Но ни душа, ни тело сами по себе не являются для человека. Следовательно, они должны мыслиться вне связи с человеком. Хотя фактически они в человеке как-то связываются. Но помыслить эту связь невозможно. Ибо мыслимое всегда пространственно. Если мы мыслим душу, то появляются аффекты. По цепочке физических проявлений мы можем прийти только к внешнему. И никакого внутреннего в этом внешнем мы не найдем. Потому, что идти внутрь мы можем только по тропе мысли. Тогда как с животными мы связаны физическими проявлениями его состояний. И поэтому никаких чувств мы в нем не найдем, если бы они даже и были.
Аргументы Выготского таковы. Поскольку нет никаких субстанций типа тела и души, постольку нужны нейтральные термины, такие как деятельность. Душа не выражается в теле, а тело не выражается в душе, а совершается, создается в деятельности. Поэтому, никакого параллелизма между психикой и физиологией не существует. Выготский, избавившись от души, ищет такие тела, которые бы были особенными. Этими телами станут знаки, орудия труда, в том числе психологические. Правда, Выготский не поясняет происхождения этой особенности. Поскольку знаки и незнаки относятся к внешнему, к поверхности материального, постольку Выготскому нужно показать, как особые тела, логически однородными и непрерывными преобразованиями превосходят в разряд внутреннего, формируют его. Если Декарт полагал, что душа вступает во взаимодействие с телом непостижимым образом, под влиянием Бога, то Выготский от такой методологии отказался. Ведь если душа воздействует на тело, то тогда количество движения не может быть постоянным, т.к. это нарушает законы природы. А вот если знаки интеруГоризуются, создают внутренний план, тогда все правила сохраняются.
«Сознание… создается внешними, не лежащими в сфере самого сознания условиями… деятельности»8. Поскольку темпы производственной деятельности человека высоки, мышление человека эволюционирует так быстро, что рефлексы просто отстают от них. Они бы не отставали, если бы человек не так быстро развивался. Поэтому разрыв между рефлексами и деятельностью человека заполнился знаками9. Знаки не относятся к психике. Они возникают на стороне. Там же, на этой стороне возникает и психика человека, которая потом перейдет внутрь. Внешнее действие становится речевым, а затем внутренней речью, т.е. мыслью. Знак ничего не значит без значения. Значение является решающим пунктом для методологии Выготского. Нет знака без значения, а значения – без знака. Но откуда взялись значения, не совсем понятно. Ведь они имеют смысл только в том случае, если уже есть сознание. А если сознание уже есть, то Выготский ничем не отличается от Декарта. То, что Декарт называл страстями, Выготский назвал речевым мышлением. Только вместо обращения к Богу, Выготский обращается к деятельности. Сама эта деятельность трактуется им наподобие спинозовской субстанции. «Основной методологический порок огромного большинства исследований мышления и речи, порок, обусловивший бесплодность этих работ, и состоит как раз в таком понимании отношений между мыслью и словом, которое рассматривает оба эти процесса как два независимых, самостоятельных и изолированных элемента, из внешнего объединения которых возникает речевое
ю мышление…» .
А вот что пишет Выготский о философии Декарта. «Она построена на полной симметрии, на полном идейном равновесии механического и спиритуалистического принципов. Нигде эта двойственность не обнаруживается так отчетливо, как в учении о страстях…». И далее: «Антропология Декарта предполагает «закон параллельного и независимого существования нигде не встречающихся и не вступающих друг с другом в общение, абсолютно противоположных и исключающих друг друга субстанций мышления и протяжения». Эта же мысль звучит у Выготского и позднее: «Разлагая речевое мышление на образующие его элементы…, исследователи пытаются затем, изучив чистые свойства мышления, как такового, независимого от речи, и речь, как таковую, независимо от мышления, представить себе связь между тем и другим как чисто внешнюю механическую зависимость между двумя различными процессами».
Мамардашвили же полагает, что «дуализм Декарта не есть дуализм субстанций или оснований мира. И далее: «Мы уже доказали, что по Декарту, нет никаких двух субстанций…, а есть то, что различно».
И еще, благодаря принципу различения души и тела мы не должны допускать… действия никаких тайных или идеальных операций». А это значит, что накладывается запрет на существование так называемых «полудуш», т.е. получеловеческих эмоций, ума, языка, которые со временем превращаются в полноценные души. В терминах антропологии Выготского можно допускать идею о том, что из языка животных развился язык человека, а из интеллекта обезьяны, в конце концов, получился интеллект homo sapiensa.
В терминах антропологии Мамардашвили этого нельзя делать. Тем самым возникает проблема: можем ли мы знаки, обмен знаками приписывать животным, или же не можем. Мамардашвили говорит: нет. Выготский говорит: да. Точно также обстоит дело и с эмоциями, с сознанием, с трудом и другими феноменами, интересными для антропологии.
Но, на мой взгляд, в антропологии есть одна действительно серьезная проблема.
Это вопрос о том, что сумело сломать ум природного тела, интеллект организма? Философия знает только один ответ на этот вопрос: абсурд. Ни одно живое существо не может вынести ситуацию абсурда, т.е. необходимость адекватно среагировать в один и тот же момент в одном и том же отношении на два взаимно исключающих сигнала. В этот момент перестает работать первая сигнальная система, ломается сенситивный аппарат, отказывают рефлексы и навыки. И вот этот момент пропустила классическая философия. Декарт придумал теорию шишковидной железы только для того, чтобы обезопасить тело от абсурда, разрывающего его на две части. Механизм же взаимодействия души и тела выходил за пределы компетенции физики Декарта, хотя и носит абсурдный характер. На фиктивность этого абсурда указал еще Спиноза. Но и спинозистская антропология постаралась отделаться от абсурда. Спиноза сформулировал еще более чудовищный принцип, который ввел в заблуждение многих философов, сделав их слепыми. Я имею в виду первую аксиому из части пятой его «Этики». Эта аксиома звучит так: «Если в одном и том же субъекте возбуждаются два противоположных действия, то или в обоих из них, или только в одном необходимо должно происходить изменение до тех пор, пока они не перестанут быть противоположными». Благодаря аксиоме порядка, Спиноза сохранил интеллект тела, но сделал невозможной мысль о человеке, мысль о том, как в мире такого порядка стал возможен человек.
Какими именно силами реального был заторможен аппарат интеллекта, т.е. элемент реальности, один из вариантов такого торможения разработан Поршневым, который полагал, что человек возник благодаря людоедству. Был ли предок человека некрофилом и людоедом на самом деле или не был, – не важно. Важно, что это один из возможных способов, которыми силы реального могли привести нашего предка к абсурду, к слому первой сигнальной системы. Если сигнал перестает быть сигналом, перестает быть элементом объективной ситуации, то чем он становится? Отсутствие связи между сигналом и объектом делает возможным появление знаков. Что будет выступать в качестве материала этого знака, – тоже неважно. Н. Марр полагал, что в качестве такого знака выступает жест. С этим жестом он связывал ручное мышление. Б. Поршнев считал, что таким знаком становится звуковой комплекс. На мой взгляд, ситуация абсурда разрешалась в эмоции, в аутическом мышлении. В любом случае, вновь возникшие состояния реализовывались на каком-то материале. Был ли этот материал визуальным или слуховым, – имеет значение лишь в том случае, если мы решаем вопрос о том, что предпочитали делать архаические люди: писать или говорить, что чему предшествует: письмо – речи, или речь – письму.
В любом случае аутическое сознание, т.е. эмоциональное сознание, закреплялось в знаке. В том числе в звуковом знаке. Но эта архаическая знаковость не имела никакого отношения ни к обобщению, ни к отражению мира, ни к общению. И, следовательно, аутическое сознание, например, крик, устанавливало степень эмоционального взаимовлияния, систему принуждений между индивидами.
Возникает проблема тела. Само по себе тело человека может многое. Но ему мешает сознание. Например, ты захочешь прыгнуть высоко, а сознание не дает, оно отвлекает тебя от дела. Поэтому сознание нужно блокировать. Лучше всего это делают спортсмены. Благодаря уму тела лунатик может пройти там, где ни один человек в сознании не пройдет. У животного нет сознания. Поэтому для вожака какого-нибудь стада нет проблемы тела. Проблемы возникают тогда, когда ломается природный механизм жизни, когда этот механизм ставит ум тела в ситуацию абсурда. В этой ситуации вожак не подаст сигнала
Спиноза Б. Этика. М, 2001. С. 317.