Уиллард ван Орман Куайн (1908-2002). Лекция, прочитанная Печенкиным А.А., которая должна была носить название “Эмпирический конструктивизм”

Автор: Консультант по философии | 05 Окт 2010

Куайн особая фигура в американской философии. Он как бы синтезировал в своей работе множество подходов существовавших в философии науки того времени, когда Куайн начинал работать. Это американский прагматизм в версии Дьюи и аналитическая философия. Кроме того, Куайн считал себя натуралистом, т.е. экстраполировал методы изучения законов природы на методы изучения законов развития научного знания, а также использовал методы естествознания для изучения и объяснения эпистемологии. Кроме того, Куайн скептик и релятивист, поскольку утверждал относительность нашего знания, как такового.
В своей лекции Печенкин рассматривал (если так можно выразиться) две работы Куайна (обе есть на русском языке и даны в приложении к лекции):
1) Две догмы эмпиризма.
2) Онтологическая относительность.
Эти две работы являются вехами в развитии философии науки и, как следствие, в работах иных авторов можно найти многочисленные ссылки на эти две статьи.

«Две догмы эмпиризма»

В современном ему эмпиризме Куайн выделяет две догмы: 1) наличие фундаментального различия между аналитическими и синтетическими суждениями; 2) редукционизм, который состоит в убеждении, что всякое осмысленное высказывание может быть выражено логической конструкцией, состоящей из терминов, отсылающих непосредственно к опыту.

1-я догма отсылает непосредственно к Лейбницу и Канту. Как известно Кант в своей «Критике чистого разума» провел различение между аналитическими и синтетическими суждениями. Под первыми (аналитическими) он имел в виду суждения, в которых предикат приписывает субъекту то, что уже концептуально содержится в субъекте (Пример: тела протяженны), то есть аналитическое суждения не дает нам нового знания о предмете. В отличие от аналитического в синтетическом суждении предикат приписывает субъекту некое новое свойство, обладание которым не следует из факта существования субъекта. (Пример: вещи тяжелы) Синтетические высказывания содержат некую новую информацию.
Безусловно о времен Канта философия изменилась, и теперь к аналитическим суждениям относят суждения типа: 7-простое число, если А>Б, то Б<А, и т.д.
Философия исходит из существования формальных языков, которые являются моделями для построения научных языков. Создавая формальный язык, мы создаем совокупность аналитических высказываний, т.е. высказываний, истинность которых непосредственно следует из самого языка, в котором они были сформулированы.
Синтетические же высказывания касаются фактов.
2-я догма – редукционизм. Эта догма нашла выражения в деятельности ранних неопозитивистов, которые декларировали возможность представить все научное знание в виде совокупности протокольных выражений, представляющих факты. Эти протокольные выражения должны были быть связаны логическими связками (и, или).
Позже произошел отказ от столь явного редукционизма, в пользу опосредованного. Опосредованный редукционизм заключался в признании некоего значения и за общими теориями в деле регулирования взаимоотношений между протокольными выражениями. То есть, протокольные выражения продолжают отражать реальные факты, но появляются и общие теории, связанные с протокольными выражениями с помощью дедукции.

Что значит выявить догмы? Это значит их зафиксировать. Зная их, мы делаем первый значительный шаг от освобождения от них.
Куайн полагает, что последовательное проведение редукционизма требует признание дихотомии аналитических/синтетических суждений и наоборот.
Действительно, одна догма поддерживает другую следующим образом: «если считается значимым говорить о подтверждении или неподтверждении отдельного высказывания чувственным опытом, то вполне осмысленно говорить также о предельном случае высказывания, которое подтверждается тем самым чем угодно, и такое высказывание является аналитическим». То есть, у нас есть предложение А, мы хотим сопоставить его с опытом, но в действительности мы не можем сопоставлять это единственное предложение с опытом, нам необходима конъюнкция А, Б и С и только она адекватно может быть сопоставлена с опытом. Но встает вопрос, что подтверждается опытом А,Б или С? Для ответа на этот вопрос необходимо предположить, что Б и С – аналитические высказывания и истинны уже в силу самого языка, на котором сформулированы.
Любимый пример Печенкина – это список студентов, которые должны посещать лекции и которых на каждой лекции отмечают. Внесение в список предполагает конъюнкцию следующих фактов, что некто существует, является студентом и посещает лекцию. Соответственно при проверке конъюнкции опытом мы выясняем истинность этой конъюнкции. Но истинность того, что некто, внесенный в список, является студентом и существует – это аналитические суждения, истинные в силу самого языка, на котором проблема была сформулирована, Поэтому единственным синтетическим суждением остается факт посещение студентами лекций.
С другой стороны редукционизм помогает поддерживать дихотомию аналитических/синтетических суждений.
Возьмем два аналитических суждения: Все холостяки – неженаты и Все красноголовые дятлы имеют красные головы.
В обосновании этих суждений скрыто используется редукционизм, поскольку мы в том или ином виде вынуждены обращаться к опыту для проверки этих суждений на аналитичность. То есть в обоих случаях мы эмпирически устанавливаем ряд признаков, соответствие которым и формирует наш выбор в пользу отнесения суждения к классу аналитических или синтетических.
Куайн выдвигает свою позитивную программу эмпиризма без догм. Прежде всего, научное знание он воспринимает как нечто цельное и внутри себя взаимосвязанное. Тем не менее, внутри науки Куайн выделяет ядро – предложения, которые мы обычно не опровергаем, и периферию – состоящую из предложений, которые при столкновении с опытом могут быть опровергнуты, вследствие чего перестраивается все поле науки, в силу внутренней взаимосвязи элементов.
Для Куайна даже математика не является священной коровой. Он полагает, что математика не потому не опровергается, что состоит из необходимых истин, а потому, что мы считаем, что она из них состоит, т.к. откладываем опровержение математики.
Однако уже есть случаи, когда произошел отказ от определенных элементов современной математики, основанной на формальной логике. Так Райхенбах отказался от принципа исключенного третьего в своей работе «Квантовая механика».
Эмпиризм – это позиция доверия своим ощущениям, но соблюдать ее можно только отказавшись от двух догм.
Впоследствии ученик Куайна Дэвидсон обнаружил в эмпиризме еще одну догму- догму концептуального каркаса.

«Онтологическая относительность.»

Эта статья начинается с ссылки на Дьюи (как Дьюи был первым лектором курса лекций в память Джемса, так и Куайн первый лектор курса лекций в память Дьюи).
Статья построена на рассмотрении следующих тезисов:
1. Тезис о недоопределенности теории опытом, т.е. теория не до конца детерминирована опытом.
2. Тезис о неопределенности перевода.
3. Тезис онтологической относительности.
4. Тезис непроницаемости/непознаваемости референта, то есть того предмета, к которому относится термин.
Тезис № 1. Теория не вся вытекает из опыта, в ней много степеней свободы, которые позволяют менять наше знание. Опыт – это безграничный океан чувств, а теория ишь погруженная в него конструкция, своего рода корабль, который плывет в этом океане и может в зависимости от условий менять свой курс, даже перетраиваться, поскольку теория не жестко детерминирована тем океанов, в котором она осуществляет свое плавание.
Тезис №2. Существуют два языка L1 и L2, но помимо них существуют при переводе с одного язык на другой множество способов перевода, которые совместимы как с этими языками, так и с нашей способностью их использовать. Не следует путать эту установку с тривиальными трудностями перевода с одного языка на другой. Куайн говорит о принципиальной трудности, которую никогда невозможно преодолеть. Эта трудность выходит на первый план при попытки перевода с некоего туземного языка на английский. Эта проблема получила название – проблема гавагаи. Речь идет о том, что туземец при общении с европейцем, неожиданно указывает на кролика и произносит «гавагаи». Но остается неизвестным на что именно он указывает, каково значение жеста, да и само слово неизвестно европейцу.
Непонятно куда показывает туземец на самого кролика, на его часть, на то, что кролик появился в поле зрения туземца или на что-то иное. Само слово «гавагаи» так непохоже на английское «rabbit».
Безусловно, продолжает Куайн, полевой этнограф применил бы англоязычную парадигму и перевел бы «гавагаи» как «кролик», кроме того он подрегулировал бы множественное/единственное число. Он подрегулировал бы язык туземца к тому, что ему, исследователю, очевидно. Но эти действия мало отвечают тому, что в реальности имеет место.
Да и сам жест представляет собой проблему. Под жестом Куайн имел в виду «остенсивное определение». Как эмпирик Куайн исходил из представлений о языке как совокупности шумов, букв и знаков, это никакой не «дом бытия» Хайдеггера, но исключительно эмпирический феномен. Отсюда и решение Куайном проблемы значения.
Эта проблема имеет большую историю в философии науки. Но первым кто различил значение (Bedeatung) – предмет, к которому относится термин – и смысл (Sinn) – информация, сопутствующая употребленному термину был Фреге. Он продемонстрировал на примере утренней/ночной звезды употребление термина с одним значением, но разным смыслом. В современном английском языке meaning – Sinn, reference – Bedeatung.
Для Куайна же, значение отнюдь не субстанция информации, но некий способ поведения, поэтому и указание пальцем – это значение термина, вследствие чего встает вопрос как это значение расшифровать?
Язык, для Куайна, лишен основания, поскольку, начиная с критики дихотомии аналитических/синтетических суждений, он лишил язык основания в виде аналитических суждений.
Таким образом, значение термина остается нераскрытым, поскольку логически оно из ситуации не выводится.
Получается, что у нас есть уравнение с двумя неизвестными: a+b=x+y, где a – запись слова «гавагаи», b – сфотографированный жест, x – соответствие гавагаи в английском языке, y – соответствие сфотографированному жесту в английской культуре.
Исследователь, конечно путем конструирования грамматики туземного языка придаст некое значение и слову и жесту, но все равно ситуация не выйдет из тупика, поскольку исследователь все равно будет экстраполировать грамматику своего языка на туземный язык.
Куайн идет еще дальше и постулирует неопределенность перевода внутри самого общества носителей одного языка, поскольку, общаясь с родными и знакомыми, мы, пользуясь общими терминами, вкладываем в них различное значение, а перевод строим посредством амофонического перевода. То, что позволяет нам понимать друг друга – это принцип благожелательности, который работает при общении.
Помимо вышеизложенного Куайн критикует так называемый миф о музее, в котором утверждается существование ментальных значений (ментальных состояний). В музее, как известно, есть экспонаты, а есть вывески к экспонатам. Экспонаты – это значения, а вывески – термины. Т.е. гавагаи и rabbit не более чем вывески, обозначающие одно значение некое ментальное состояние сознания людей различных культур зафиксированное в виде представления о кролике, поэтому перевод – это все лишь смена вывески.
Но поскольку язык ничем е структурирован, т.е. мы условно принимаем правила оперирования в нем, а значения опредмечиваются в непосредственном поведении человека, то подобное отношение к значениям и терминам корне неверно.
Тезис №3. Онтологическая относительность. Сразу же следует учесть, что Куайн употребляет термин онтология не в качестве обозначения философского учения о бытии, но для обозначения совокупности предметов, полагающихся существующими.
Онтология, согласно Куайну, относительна, поскольку относительны сами языки. Именно они определяют отсутствие единой общенаучной картины мира, общей всем наукам и теориям. Куайн утверждает даже отсутствие общей картины мира в рамках одной науки, говоря, что лишь в рамках отдельной теории такая картина возможна. Как возможна и своя онтология лишь в рамках отдельного сообщества, говорящего на одном языке.
Куайн приводит примеры с современной медициной, которая под эпилепсией понимает совокупность соматических реакций, и архаической, где данная болезнь понималась как вселение дьявола в человека. Равно и современные ученые верят в атомы и электроны, но не верят богов, хотя древние греки наоборот верили в богов, но никак не в атомы.
Тезис №4. Тезис непроницаемости/непознаваемости референта, то есть того предмета, к которому относится термин. В связи с онтологической относительностью возникает и непрозрачность референции. Мы не моем с уверенностью сказать, на какой объект ссылается определенный термин.

Последствия работ Куайна.
1) Он способствовал развитию социального конструктиизма.
2) Он способствовал развитию феминистского эмпиризма (Элизабет Андерсон). Представители этого направления различают в научном сообществе 2 группы, характеризующиеся разными понятиями: мужчин руководителей исследовательских групп – cognitive authority, и женщин рабочих – cognitive labor. Женщины рабочие выполняют основную массу рутинной работы. В связи с этим представители данного направления выдвинули идею ограничения cognitive authority, поскольку всевластие его ведет к разрушению науки. Помимо этого, традиционная философия науки вся мужецентрична, она построена на принципе иерархии и превознесения теоретического (мужского) познания, в ущерб эмпирическому, чувственному (женскому) познанию. Безусловно, Куайн оказал влияние на это направление, посокльку с одной стороны превозносил эмпиризм, а с другой способствовал отказу от поиска критерия научности и переключению внимания философов науки на рассуждения о социальной структуре научного сообщества и о должном его бытии.
Приложение.

Две догмы эмпиризма
В книге:
Куайн Уиллард Ван Орман
Слово и объект. Перевод с англ. М.: Логос, Праксис, 2000. 386 с.
Перевод выполнен Т. А. Дмитриевым по изданию: Quine W. V. From a Logical Point of View. New York: Harper, 1963, pp. 20—46.
Современный эмпиризм был в значительной степени обусловлен двумя догмами. Одна из них — это убеждение в наличии некоего фундаментального различия между истинами, которые являются аналитическими, или опирающимися исключительно на значения вне зависимости от положений дел, и истинами, которые являются синтетическими, или опирающимися на факты. Другая догма — это редукционизм; она представляет собой убеждение, что всякое осмысленное (meaningful) высказывание является эквивалентом какой-то логической конструкции, состоящей из терминов, отсылающих к непосредственному опыту. Обе догмы, как я буду утверждать, недостаточно обоснованы. Одно следствие отказа от них, как мы увидим, состоит в стирании предполагаемой границы между спекулятивной метафизикой и естественной наукой. Другое следствие — сдвиг к прагматизму.
1 Основание для аналитичности
Кантовское различие между аналитическими и синтетическими истинами было предвосхищено различием, проведенным Юмом между отношениями идей и положениями дел, и различием, проведенным Лейбницем между истинами разума и истинами факта. Лейбниц утверждал, что истины разума являются истинными во всех возможных мирах. Это означает, что истины разума таковы, что они не могут быть ложными. В том же духе аналитические высказывания определяются как высказывания, отрицание которых является самопротиворечивым. Однако это определение обладает не слишком большой объяснительной силой: поскольку понятие «самопротиворечивость», требующееся для подобного определения аналитичности, нуждается в прояснении не в меньшей степени, чем само понятие аналитичности. Эти два понятия — просто две стороны одной подозрительной монеты.
Кант считал аналитическим суждением такое суждение, которое приписывает своему субъекту то, что уже концептуально содержится в субъекте. Эта формулировка страдает двумя недостатками: она ограничивается суждениями субъектно-предикатной формы, и она прибегает к помощи понятия «включенности», которое остается метафорой. Однако замысел Канта, становящийся ясным скорее из того употребления, какое он отводит понятию аналитичности, чем из его определения этого понятия, можно переформулировать следующим образом: суждение является аналитическим в том случае, когда оно истинно в силу значения и независимо от фактов. Придерживаясь этой схемы, давайте рассмотрим понятие значения (meaning), которое предполагается в этом определении.
Следует помнить о том, что значение не следует отождествлять с именованием1. Примеры «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда», приводимые Фреге, и примеры «Вальтер Скотт» и «автор Уэверли», приводимые Расселом, показывают, что термины могут именовать одну и ту же вещь, но при этом иметь разные значения. Различие между значением и именованием является не менее важным и на уровне абстрактных терминов. Термины «9» и «число планет» именуют одну и ту же абстрактную сущность, но их следует считать различными по своему значению; поскольку потребовались астрономические наблюдения, а не только размышления над значениями, чтобы определить тождественность той сущности, о которой идет речь.
Вышеприведенные примеры состоят из единичных терминов, абстрактных и конкретных. В том, что касается общих терминов, или предикатов, ситуация отчасти отличается, хотя при этом и наблюдается известный параллелизм. В то время как единичный термин нацелен на то, чтобы именовать сущность, абстрактную или конкретную, общий термин подобной нацеленности не имеет; однако общий термин является истинным относительно сущности, или относительно каждой сущности из некоего множества, либо в отношении ни одной сущности2. Класс всех сущностей, в отношении которых является истинным общий термин, называется объемом термина. Теперь параллельно различию между значением сингулярного термина и именуемой сущностью мы должны провести соответствующее различие между значением общего термина и его объемом. Общие термины «живое существо, обладающее сердцем» и «живое существо, обладающее почками» совпадают по своему объему, но отличаются друг от друга по значению.
Смешение значения с объемом в случае общих терминов — вещь гораздо менее распространенная, чем смешение значения с именованием в случае единичных терминов. В философии уже стало общим местом противопоставление интенсионала (или значения) экстенсионалу, или, если выражаться другим языком, коннотации — денотации.
Аристотелевское понятие сущности было, вне всякого сомнения, предшественником современного понятия интенсионала, или значения. Для Аристотеля сущностью человека было то, что он является рациональным существом, и напротив, было не существенно то, что он является двуногим существом. Однако существует одно важное различие между этим подходом и теорией значения. С точки зрения последней можно, конечно же, заключить, что рациональность включается в значение слова «человек», тогда как обладание двумя ногами исключается из него; одно-двуноговость можно в то же самое время считать включающейся в значение слова «двуногое», тогда как рациональность не включается в него. Таким образом, с точки зрения теории значения не имеет смысла говорить о каком-то реально существующем индивиде, являющемся одновременно человеком и двуногим живым существом, что его рациональность является существенной, а двуногость — акцидентальной, и наоборот. Для Аристотеля вещи имеют сущность, но только лингвистические формы имеют значение. Значение — это то, чем становится сущность, когда ее разводят с предметом референции и отдают замуж за слово.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Темы: Aспирантура, Лекции | Ваш отзыв »