“Слово и смысл”. Ф.И. Гиренок.

Автор: Консультант по философии | 25 Апр 2009

Ф.И. Гиренок Слово и Смысл
1. Абсурд и слово
Абсурд, как медуза Горгона. Никто не может выдержать его взгляда. Все уклоняются от встречи с Абсурдом. И только одному существу не удалось уклониться. Человек – это плата за неудачу, за неумение уклониться от встречи с Абсурдом.

Речь человека, как губка, вбирает в себя всю бесСмыслицу мира. Можем ли полагаться на такую речь, на такой язык? Не подведет ли он? Стоит ли язык вообще понимать как дом твоего бытия? Или же его следует рассматривать как проходной двор? Можно ли, следуя за словом, прийти к истоку слова, к его архе? Вряд ли. Слово не ведет к истоку. Слово отсылает к слову. Кто хочет заблудиться в лесу слов, тот может идти вслед за словом. Значит ли это, что у слова нет истока? Нет, не значит. Исток слова в антислове, в антиязыке. Антислово вне звуковой речи. Это элемент невербальной коммуникации. Оно не подчиняется синтагматической речи. То есть прежде чем говорить, люди научились писать. Сам по себе звук не имеет Смысла. Поскольку слово – это всегда два слово, а знак – это всегда два знака, поскольку Смысл не может быть приписан одному знаку. Он находится между двумя знаками, убегая по цепочке метафор от первого знака ко второму. Если бы Смысл можно было приписать одному знаку, то он был бы всегда на месте, всегда «уже здесь». И текст потерял бы Смысл, стал невозможным, ибо стало бы невозможным переопределение Смысла, переозначначивание знака. Благодаря тому, что Смысл всегда «уже не здесь» можно читать и перечитывать заново любые тексты. Если знаки – это вещи, то значения – это не вещи. Значение яблока, – это не яблоко. Едят яблоко, но нельзя съесть значение слова «яблоко». Язык вообще создавался не для понимания, а для непонимания, для того, чтобы они не понимали нас. Чтобы мы могли уберечь от них свое «уже сознание», которое никак не связано со словами. Язык – это кожа «уже сознания». К себе у нас обращено «уже сознание». К другим – язык слов. Слово восходит к антислову. Слово – знак. Антислово – не знак, а жест невербальной коммуникации, функциональный орган нерепрезентативного письма. Антиязык сопряжен с «уже сознанием». Он состоит из дословного письма и немой речи. Дословное письмо следствие эмоционального взрыва, превратившего тело в орган письма на теле. Например, старообрядцы по руке до сих пор высчитывают пасху. Немая речь нужна не для того, чтобы говорить. Она для того, чтобы слушать и слушаться. Всякий разговор – это прежде всего разговор с собой, диалог языка и уже-сознания. Разговор предстает как цепь взаимных возражений. Возражением является задержка реакции, обдумывание услышанных слов, молчание, ложь. Изначально речь состояла из приказов, требований и повелений. Слушать и слушаться, т.е. повиноваться – таково первичное правило пребывания в речи. Первый грех – это ослушаться, не выполнить сказанное. Чтобы увидеть себя, нужно заговорить. Человек заговорил – и увидел себя. То есть понял, что это не он говорит, а язык. А сам он в невысказанном. Архиписьмо предшествует фонологической речи и ее графическому изображению. Возможны также слова-мифы, которые выражают, но ничего не сообщают. Они полны магии очарования. И возможны слова-перекрестки диалогической речи. Эти слова высказывают, но не выражают. Ими перебрасываются, как пустыми знаками. Сравнимы первые слова и первобытные всезначащие слова. Еще есть Слова-бумажники, Слова-термины и Слова-заглушки.

2. Антислово

Достоевский в «Дневнике писателя» рассказывает. «Однажды в воскресенье, уже к ночи, мне пришлось пройти шагов пятнадцать рядом с толпой шестерых пьяных мастеровых, и я вдруг убедился, что можно выразить все мысли, ощущения и даже целые глубокие рассуждения одним лишь названием этого существительного, до крайности к тому же немногосложного. Вот один парень резко и энергетически произносит это существительное, чтобы выразить об чем-то об чем раньше у них общая речь шла, свое самое презрительное отношение. Другой в ответ ему повторяет это же самое существительное, но в совсем уже другом тоне и Смысле, – именно в Смысле полного сомнения в правдивости отрицания первого парня. Третий вдруг приходит в негодование против первого парня, резко и азартно ввязывается в разговор и кричит ему то же самое существительное, но в Смысле уже брани и ругательства. Тут вызывается опять второй парень в негодовании на третьего, на обидчика, и останавливает его в таком Смысле: «что, дескать, что же ты так, парень, влетел? Мы рассуждаем спокойно, а ты откуда взялся – лезешь Фильку ругать!». И вот всю эту мысль оно проговорил тем же самым одним заповедным словом, тем же крайне односложным названием одного предмета, разве, что только поднял руку и взял третьего парня за плечо. Но вот вдруг четвертый паренек, самый молодой из всей партии, доселе молчавший, должно быть вдруг отыскав разрешение первоначального затруднения, из-за которого вышел спор, в восторге приподнимая руку, кричит…Эврика, вы думаете? Нашел, нашел, нет, совсем не эврика и не нашел, он повторяет лишь то же самое нелексиконное существительное, одно только слово, всего одно слов, но только с восторгом, с визгом упоения и, кажется, слишком уж сильным, потому что шестому, угрюмому и самому старшему парню это не «показалось», и он плечом осаживает молокососный восторг паренька, обращаясь к нему и повторяя угрюмым и назидательным басом… да все то же самое, запрещенное при дамах слово, что впрочем, ясно и точно обозначало: «чего орешь, глотку дерешь!». Итак, не проговоря ни единого другого слова, они повторяли это одно только, но излюбленное ими словечко шесть раз кряду, один за другим, и поняли друг друга вполне».

3. Слово-магия

Теорию слова-мифа разделял Флоренский. Суть этой теории такова. В любом слове есть скелет2. Его называют фонемой. Это самое прочное и устойчивое в слове. А еще есть плоть слова. Это его этимон, корень, основная морфема. Она более подвижна. Но то, ради чего существует слово, называют семемой. Семема – душа слова. В морфеме сидит Другой. Грамматик. В семеме есть место для меня. Поэтому при звуках одного и того же слова никто не думает то же, что и другой. Слово воспринимается во времени, как длящаяся целостность. То есть мы воспринимаем не набор фонем, а мелодию. Мы слышим мелодию голоса, когда звуки уже отзвучали. Мелодия не результат работы памяти. Если бы мы помнили звуки, то они составили бы кучу, хаос одного момента. Мы слышим последовательность того, что уже в прошлом. Фонема слова уже сама по себе действует на человека. Она, как музыка, настраивает душу. Ее многие слышат. Лишь некоторые понимают. Звуки слова цельны. Удачный подбор слов воздействует на слушателя, развивает у него совесть ушей. Вот пример музыки слов, выделенной П. Флоренским из стихов К. Бальмонта: «В красоте музыкальности Как в недвижной зеркальности Я нашел очертания снов, До меня не рассказанных, Тосковавших и связанных, Как растенья над глыбою льдов». А вот отрывок из стихов А. Белого: «Он в малиново-ярком плясал, Прославляя лазурь. Бородою взметал Вихрь метельно-серебряных бурь». Этимон слова в его истории, в значении корня. Всматриваться в этимологию корня слова значит считаться с его внутренней формой и тем самым делать каждое слово образным, поэтическим. Вот, например, слово «кипяток». Его этимон передается словами скакать, подпрыгивать, плясать, прыгать через голову. Кипяток не содержит никаких указаний на температуру. Кипяток – это, как говорит П. Флоренский, скорее скакун, плясун, прыгун. Возникает вопрос: а связана ли музыка слова с его этимоном? Флоренский считает, что связана. Но доказать это трудно. Семема слова «кипяток» – это то, что впускает нас к себе, в свой дом с нашими чувствами и мыслями. Кипяток – это что-то горячее, обжигающее, с высокой температурой. В материалах словаря Срезневского3 говорится о том, что кипяток – это источник воды, гной ран, черви, кишащие на членах человеческих, ров с горячей смолой и т.д. Кроме того, может кипеть море, а также люди и душа. Мы говорим «работа кипит», т.е. идет споро, ловко. Семема слова в каждом из нас пускает свои боковые и воздушные корни, связываясь с боковыми ассоциациями. «Неопределенность, безграничность, зыблемость семемы позволяет протягивать невидимые нити между словами там, где их как будто невозможно протянуть. От слова тянутся нежные, цепкие щупальца, захватывающие щупальца другого слова. Слова с расширенной семемой воистину живет притрепетной жизнью. Оно затрагивает такие струны души, которые доселе молчали. Смутное, далекое, полузабытое, дремлющее шевелится в глубинах души. На встречу такому слову»4. То есть, слова ведут между собой какой-то неоконченный разговор, в котором мы все меньше и меньше принимаем участие. Когда же семема слова успевает пустить в нас свои боковые корни, если слово – это просто знак, с точно определенным значением. Цитата из Флоренского: «В изучении слова мы подходим к основному противоречию, которое разрешимо только одним способом, а именно признанием того, что прежде, нежели понять друг друга словесно, мы должны уже понимать друг друга внутренне, мистически, непосредственно. Чтобы разговаривать, надо иметь мистическое единство душ, которое разговором только выявляется сознанию».

4. Слово-перекресток

Слово, как перекресток, принадлежит внешней речи. И никакого сопряжения с внутренней речью оно не имеет. Ибо внешняя речь коренится в социуме, а внутренняя – в душе. В слове-перекрестке важны указания на статус, роль, место и время разговора, жанр речи. Это слово диалогично. У него нет начала и конца. Оно не структурно, т.е. пусто, являясь местом встречи и столкновения разных людей, интересов и ценностей. Слово-перекресток сообщает и учитывает, меняясь и координируя с изменением. Оно не обобщает, но оно и не для общения. Это слово не выражает чего-то потаенного, не выводит на свет несказанное. Слово-перекресток – проходной двор диалога и полилога. Теорию слова-перекрестка придумал Бахтин. По его наблюдениям, знаки всегда на плаву, на поверхности. Они не терпят никаких глубин. Знак-перекресток жив, если в нем происходит встреча разных ценностей, столкновение интересов, воль, пониманий. Вне этого движения на перекрестке знак умирает, становится пустым. Мертвое слово радует лингвиста. Словарные слова состоят из мертвых значений. Это слова вне контекста, т.е. это незавершенные слова, полуфабрикаты слов. Или, как говорит Бахтин, это трупы слов, то, что осталось после высказывания. Что, в конце концов поместили в словари, как в морг. Где их и изучает лексикология. По замечанию Шкловского «слова мертвы и язык подобен кладбищу»6.

5.Слова-термины

Это слова, которым приписывается одно значение. Из слов-терминов легко составляется бесСмыслица. Например, «ваучер» – мертвое слово. Вот пример бесСмыслицы по Л.В. Щербе: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокренка». Здесь лексика не имеет значения. Но содержание передается грамматикой, родом, видом, числом. Хомский использовал реально существующие слова для составления грамматически правильного, но бесСмысленного предложения. Оно звучит так: бесцветные зеленые идеи бешено спят. А вот пример из Жинкина: «Сорви арбуз у основания собачки и положи на муравьиное колечко». Это пример Абсурдности с использованием специальной терминологии. В этом предложении несколько пустых слов, которые делают его бесСмысленным. К сожалению, философский тексты обладают удвоенной непрозрачностью, т.е. принципиальной непереводимостью на универсальный предметный код Жинкина. Если материя слова скрывает свое значение, то его начинают искать. Возникает народная этимология, о которой охотно рассказывают психолингвисты. Например, деревня – это где много деревьев. Судак – это кого судят. Курятник – дядя, который курит. Барбос – хозяин бара. Курица – женщина, которая курит. Сорвиголова – палач. Поисками внутренней формы слова занимались В. Хлебников, В. Маяковский, Д. Хармс. За литературным авангардом наблюдал Р. Якобсон, теоретизируя по поводу увиденного. БесСмысленным сочетанием звуков и слов рождались Смыслы. Предметы соединялись так, как соединяли их слова. Эпоха первобытных бесСмыслиц нашла свое слабое отражение в мифологии. Из бесСмыслицы выкристаллизовывались Смыслы. В мире природы человек вел себя еще как животное. Внутри интеракции уже доминировала речь, в горизонте которой появляется сознание. Демотивация слова, т.е. утрата внутренней формы слова, может быть связана с исчезновением изначального слова. Например, русский язык потерял слово «коло» (колесо), что привело к утрате внутренней формы слова «кольцо» и слова «около». Возможны и другие причины. Например, фонетические изменения облика слова. Так «цена» и «каяться» восходят к одному корню. Если у слов есть значения, то у вещей назначения. Назначения универсальны. Значения, т.е. Смыслы, локальны. Универсализм вещей разрушает локальность сознания, сужает пространство обитания Смыслов, проблематизируя вопрос о том, что чему предшествует: мысль слову или слово мысли. 6. Слова-бумажники Эти слова увидел Ж. Делез. Если нет Смыслов, а есть процедура означивания, то слова налетают друг на друга, складываются и получаются Слова-бумажники, в которых закрывая одни Смыслы мы открываем другие. Например, столкнулись одиночество и единство и получилось «единочество». Столкнулись относительность и центр и получилось «отноцентризм». Анонс и нонсенс – «анонсенс». И в каждой части слова ветвятся свои Смыслы. В зависимости от того, как будет прочитано это слово, может распахнуться возможная текстовая семантика, которая работает по принципу дизъюнкции: либо-либо.

7. Слова-заглушки

Эти слова используют в НЛП. Они заглушают эмоции и чувства, мешая им нормально осуществиться, обменяться в языке. Например, «воин-интернационалист» – это слово-заглушка для эмоции. А вот слово «гендер» – заглушка для ума, как и слово «прогрессивный».

8. Человек-субъект

Семантика диатезы в русском языке оппозитивна. Она строится на залоговых противопоставлениях. Можно сказать: «я построил дом», а можно: «дом был построен мной». В русском языке есть два залога: активный и пассивный. Глаголы с постфиксом «ся» называются возвратными и относятся, как правило, к действительному залогу. Например, «я умываюсь», т.е. я сам умываю себя. Это действительный залог. Здесь есть субъект действия. Это Я. И также есть объект действия. Это то же Я. Объект и субъект совпадают. Что выражается возвратным глаголом. Возьмем другое выражение, а именно: «собака кусается». Значит ли это, что она сама себя кусает? Нет. Кусаться означает кусать, быть злой. То есть здесь субъект не совпадает с объектом. А это значит, что постфикс «ся» теряет значение возвратного действия. То же самое относится и к крапиве, которая жжется. И здесь частица «ся» как бы без дела. Избыточна. Ибо крапива сама себя не жжет. Почему? Потому что собака, равно как и крапива – это грамматический субъект. Онтологически они бессубъектны. И поэтому возвратному глаголу некуда возвращаться. Онтологически собака и крапива – это объекты действия, а не субъекты. Поэтому никакого совпадения объекта с субъектом в данном случае быть не может. Субъект – человек. Поэтому когда я сержусь, то я сердит сам на себя. А если мы целуемся, то это взаимно возвратное действие. Медведь не может оборотиться, т.е. посмотреть сам на себя. Он может повернуть голову. А человек может оборотиться, т.е. посмотреть на самого себя. И позволяет ему это сделать сознание. Он может построиться, т.е. построить для себя дом. Но сам дом не может себя построить. Самодвижение мира репрессировано языком. Иными словами, человек, как Прометей, похитил субъектность мира. Присвоил ее себе. И мир теперь существует объектно, т.е. с дырой на месте субъектности. И в эту дыру проглядывает ничто. Медиальность залога не переносит субъектность на природу. В нем обесСмысливалась сама возможность субъектно-объектного членения мира. И в этом Смысле слова-монолиты или первые слова – это слова медиального залога, близкого к безличному «темнеет», которое не знает тьмы.

Темы: Лекции, Материалы к семинарам | Ваш отзыв »