Глава 2. Современные конструктивистские концепции национализма.

В данной главе мы остановимся на рассмотрении четырех концепций нации и национализма, представленных именами К. Дойча, Э. Геллнера, Б. Андерсона и Э. Кедури. Два из четырех имен широко известны, в то время как работы Дойча и Кедури не пользуются большой популярностью. Как нам кажется это не справедливо, поскольку их работы отличаются не только обширным фактическим материалом, но и представляют собой эвристическую ценность для исследования столь сложной и запутанной темы.
С точки зрения Геллнера при переходе от традиционного аграрного к современному индустриальному обществу в жизни человечества произошла огромная перемена. Она связана с появлением национализма, под которым Геллнер понимает политический принцип, суть которого в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать, что, фактически, означает соединении государства с «национальной культурой». Реализация этого принципа, по мнению Геллнера, в истории человечества осуществляется в процессе перехода от аграрных обществ к индустриальным. Таким образом, и нации рождаются в процессе перехода от аграрного общества к современному, чьей основой служит промышленное производство. Но следует отметить, что с точки зрения Геллнера и аграрное, и индустриальное общества являются идеальными типами, т. е. они нигде и никогда не существовали в реальности, но являются логическими конструктами, объединяющими в себе наиболее характерные черты с одной стороны – традиционных обществ, с другой стороны – современных. Тем не менее, в самой структуре аграрных обществ заложены семена того, что в индустриальном обществе превратится в нацию. Геллнер отмечает, что это аграрное общество основано на сельском хозяйстве «то есть производстве и хранении продуктов питания». Для него характерна технологическая стабильность, что, впрочем, не исключает появление новинок, которые однако «не являются частью постоянной изыскательской и изобретательской деятельности». В мировоззренческом плане данное общество предполагает устойчивое сотрудничество между человеком и природой, в ходе которого природа дает человеку необходимое для жизни и, в то же время, служит силой санкционирующей общественное устройство. Все вышеизложенное, полагает Геллнер, ведет к ригидности самого процесса производства, к недостаточному его развитию, в результате – «ценности в таком обществе в основном связаны с иерархией и принуждением». В данном обществе практически всегда существует некое подобие «Табели о рангах», который регулирует положение индивида в сообществе, высокое положение в котором не зависит ни от личных качеств индивида, ни от создаваемого им прибавочного продукта. В результате этого ценностью становится понятие «знатность», соединяющая в себе высокий статус в обществе с успехами на военном поприще.
В результате данный тип общества, как замечает Геллнер, вовсе не ориентирован на повышение производительности, ведь от нее не выигрывает ни индивид, ни сообщество, только изменение социального статуса, включение индивида в некую группу избранных, в высшую касту, ведет к определенного рода изменениям в его судьбе. Таким образом, индивид, или группа, ориентируются прежде всего на борьбу за власть в своем сообществе, которая в случае успеха даст ему/ей возможность получить всевозможные выгоды, оправдывающие любые усилия.
Однако, если следовать теории Мальтуза, гласящей, в самом общем смысле, что рост народонаселения не ограничен ничем, в то время как рост производительности продуктов питания ограничен уровнем производства, царящем в обществе, можно сделать вывод, что общество данного типа с неизбежностью сталкивается с проблемой голода. Это связано с тем, как полагает Геллнер, что в подобных сообществах чрезвычайно ценится плодовитость, особенно наличие большого мужского потомства, служащего оборонным и трудовым ресурсом. Но «поощрение плодовитости должно, хотя бы время от времени, доводить население до той критической численности, за которой общество уже не может всех прокормить» .
Ранговое, статусное деление аграрного общества усугубляется тем, что между высшими и низшими слоями существует разрыв в уровне грамотности, которой обладают только представители высших слоев общества. Грамотность усугубляет статусную дифференциацию, она становится своеобразным пропуском в мир посвященных, что может усугубляться использованием мертвого или специального языка, кардинально отличающегося от устного. Это ведет к разрыву между культурой низших и высших слоев. «Рядовые члены общества данного типа осваивают культуру, набирая свой запас символов и идей ‘в движении’, … по ходу жизни» . Культура низших слоев, не закодированная каким-либо способом, передается непосредственно, как часть образа жизни, путем резко отличным от передачи грамотности, процесса длительного специального обучения, осуществляемого профессионалами, «способными воспроизводить и демонстрировать некие высшие нормы» . Способ передачи отличает два типа культуры друг от друга. Именно он детерминирует все прочие различия, как-то пластичность и разнообразие народной и ригидность, устойчивость и кодифицированность высокой культуры. Геллнер отмечает, что в подобном обществе будет с необходимостью существовать напряжения между высокой и низкой, либо низкими культурами, что может породить конфликт, выражающийся по разному: либо высокая культура будет навязывать свои нормы низким культурам, либо представители низкой культуры будут пытаться усвоить нормы высокой культуры для улучшения или упрочнения своего положения в сообществе. Но усилия по инкультурации редко бывают успешными, что ведет к разрыву в понимании и установлению пропасти непонимания между представителями данных культур, но этот разрыв функционален, и в конечном итоге используется как своеобразный механизм контроля, позволяющий эффективно разграничивать и упрочивать социальные ранги. Ведь «человек вряд ли будет стремиться к состоянию, которое он не в силах понять, или противостоять доктрине, которая, как он знает, выше его разумения» . Такое резкое разграничение между представителями разных культур, а, вместе с тем представителями одного общества, ведет к неизбежному установлению сословий, гильдий, каст, варн, служащих формальным выражением царящего, в обществе, разнообразия. Причем каждая такая группа имеет четко определенные обязанности и права, любое покушение на которые жестко карается, так как это не только действие, направленное на приобретение неких прав, принадлежащих иной группе, это покушение на само распределение власти в данном обществе.
Кроме четко выраженного вертикального деления, Геллнер отмечает существование и горизонтального деления, что особенно характерно для деревенских сообществ, в которых, в силу географической изолированности, происходит в первую очередь языковая дифференциация, идет образование диалектов, иногда совершенно отличных друг от друга.
Происходит своеобразная культивация различий, они появляются даже там, где их первоначально не было. Различия позволяют удерживать людей в их географических и социальных нишах, они служат своеобразным барьером для социальной мобильности, делают общество ригидным и консервативным, что в свою очередь позволяет осуществлять эффективный контроль над населением.
На основании всего вышеизложенного Геллнер делает вывод, что в аграрно-письменном обществе понятие нация включало в себя «представителей так называемого свободного дворянства, живущего на определенной территории и готового участвовать в политической жизни, нежели всю совокупность носителей культуры … Иначе говоря, понятие «нация» объединяло людей не по культурному, а по политическому основанию» .
Совсем иная ситуация складывается в индустриальном обществе. Данный тип общества «сознательно ищет опору в непрерывной упорной инновационной деятельности, в экспоненциальном наращивании производительных сил и продукции» . Над ним уже не властен мальтузианский закон, так как темпы экономического роста превышают демографический. Культура этого общества не поощряет плодовитость, так как решающим фактором становится отнюдь не численность, но профессиональная подготовка, следовательно, потомство стоит дорого, что ущемляет другие формы самореализации и самоудовлетворения. Резко изменился характер труда, «физический труд как таковой здесь практически исчез». Физический труд заменяется интеллектуальным, что ведет к увеличению количества интеракций, и, как следствие, увеличение числа коммуникационных сетей. Конечно же, это было бы невозможно при существовании различных диалектов, при различном способе интерпретации полученной информации, тем самым встает вопрос о необходимости общего языка стандартного для всех, в котором бы отсутствовала привязка символической оформленности информации к статусу индивида, который эту информацию производит.
Все это ведет к превращению высокой культуры в культуру всеобъемлющую, в культуру, которая, основываясь на длительном обучении и семантической дисциплине, позволяет сделать смысл предельно ясным, «хотя потенциальное поле смыслов является поистине гигантским». Тем самым, современное общество пронизано единой стандартизованной высокой культурой, что и позволяет ему эффективно функционировать.
Кроме того, главным критерием благополучия общества становится постоянно возрастающее благосостояние, это ведет к постоянному изменению рынка рабочей силы, что, в свою очередь, способствует постоянной перестройке системы статусных ролей в зависимости от способностей и компетенции. Тем самым общество становится принципиально эгалитарным, что в наибольшей степени обеспечивается именно однородностью культуры, которая является ««высокой» культурой, подчиненной сложной системе норм и стандартов». Процесс приобщения к ней может осуществить только государство, только оно «может вынести на своих плечах тяжкое бремя ответственности, одновременно осуществляя контроль за качеством продукции в этой важнейшей из всех отраслей – в производстве социально приемлемых человеческих существ, способных делать необходимую для этого общества работу» . Государство осуществляет процесс гомогенизации общества на основе культуры, которое оно приняло в качестве приоритетной. Геллнер отмечает, что только обладание своим государством делает культуру способной противостоять экспансии другой подобной ей культуры. Следует отметить, что подобная «национальная культура» не является простым распространением «высокой культуры» высших классов аграрных обществ на все сообщество, равно как и не попытка придать какой-либо одной культуре народной культуре общезначимость и универсальность. Это нечто новое, хотя и старающееся постулировать некую преемственность как с «высокой культурой» высших классов, так и «низкими», народными культурами. Тем самым реализуется принцип одна культура – одно государство, одно государство – одна культура. Так рождается нация, как общество, обладающее высокой культурой, то есть специально культивируемой, стандартизированной, основанной на трансляции посредством образовательных институтов книжной культурой. Таким образом «санкционированные образованием унифицированные культуры, становятся почти единственным видом общности, с которым люди добровольно и часто пылко отождествляют себя» .
В концепции Б. Андерсона понятие культуры также играет одну из ведущих ролей. Книга, в которой Б. Андерсон изложил свое видение процессов нациестроительства и национализма, носит название «Воображаемые сообщества» (1982).
Отправной точкой андерсоновского исследования национализма выступает его неудовлетворенность текущим состоянием теоретических штудий проблем нации и национализма в современном мире. Особенно его удручает состояние теоретического положения согласно которому «конец эпохи национализма» и связанных с ним национальных конфликтов приближается к концу. С точки зрения Андерсона это совершенно не так. И дело даже не в том, что исторические прецеденты, такие как социалистические войны между Китаем и Вьетнамом, опровергают подобное мнение. «Быть нацией – это, фактически, самая универсальная легитимная ценность в политической жизни нашего времени» . Именно к этой устойчивой культурной аномалии и обращается Андерсон, предпочитая рассматривать нацию и национализм как некий культурный артефакт Нового времени, возникший в конце XVIII века. Но, в отличие от многих мыслителей, которые рассматривали национализм как идеологию наряду с либерализмом и консерватизмом, Андерсон полагает, что «все станет намного проще, если трактовать его так, как если бы он стоял в одном ряду с «родством» и «религией», а не с «либерализмом» или «фашизмом»» . В этом же стиле дается и определение нации, как «воображенное политическое сообщество, и воображается оно как что-то неизбежно ограниченное, но в то же время суверенное» Андерсон поясняет, почему нация является воображаемым сообществом. Дело в том, что каждый ее член никогда в своей жизни не встречался и не встретится с большинством своих собратьев по нации, но в умах каждого живет сознание этой общности. В отличие от других подобных образований, имеются в виду религиозные общности мировых религий, единство которых поддерживается лишь представлением об этом единстве, в идее нации изначально заложено осознание общности, она изначально полагается сплоченной, даже при эластичности границ, что предполагает признание со стороны иных наций. Она воображается суверенной, так как в век Просвещения нации хотят свободы, символом чего служит суверенное национальное государство. В конце концов, нация воображается как сообщество, так как «нация всегда понимается как глубокое, горизонтальное товарищество» .
Все вышеизложенное подводит Андерсона к отправной точке его концепции, одной из основных целей которой является попытка объяснения факта самопожертвования во имя нации, ведь именно эта идея, которая вовсе не является самоочевидной «дает многим миллионам людей возможность не столько убивать друг друга, сколько добровольно умирать за такие ограниченные продукты воображения» . Именно поэтому мыслитель предлагает начать с двух фатальностей бытия человека – смерти и Вавилона. Смерть, говорит он, несет угрозу забвения. Именно поэтому в век без религии чтобы сохранить память живой люди все чаще обращаются к последующим поколениям, ведь коллективная память народа позволяет преодолеть забвение. С этой попыткой коллективного сохранения памяти о прошлом Андерсон связывает символы поминовения современного общества, в особенности могилы Неизвестного солдата, которые как бы наполнены «призраками национального воображения». В данном случае национализм выступает своеобразной светской религией, которая осуществляет связь мертвых и еще не родившихся, осуществляет связь фатальности в преемственность, привнесения «случая в судьбу» . Поэтому мы сможем понять национализм лишь связав его с «широкими культурными системами, которые ему предшествовали и из которых, – а вместе с тем и в противовес которым – он появился» . По сути дела подобными системами являются мировые религии. И национализм противостоит им. В данном случае нам кажется необходимо обратиться к терминологии Гегеля и его различению всеобщего и особенного. С точки зрения Гегеля: «природа всеобщего состоит как раз в том, что оно такое простое, которое благодаря абсолютной отрицательности содержит внутри себя наивысшую степень различия и определенности» . Это с полным правом может быть соотнесено с мировыми религиями, поскольку они, постулируя универсализм, в то же самое время имплицитно подразумевают высшую степень конкретности, выражающуюся в признании за индивидом единственно возможного статуса – статуса члена общины. В этом отношении национализм скорее особенное, т.е. «определенность, как таковая, принадлежит к бытию и качественному; как определенность понятия она есть особенность. Она не граница, так что не относится к чему-то иному как к своему потустороннему, а скорее, как только что обнаружилось, она собственный имманентный момент всеобщего; поэтому всеобщее находится в особенности не при чем-то ином, а всецело остается при самом себе», поскольку всеобщее, или принадлежность к нации не подразумевает отказ от иных форм уз. Эти узы просто снимаются, опять же в терминологии Гегеля, становясь составной частью понимания нации обычным человеком.
Существует еще одна детерминанта, которая, по мнению Андерсона, предопределила собой появление национализма – Вавилон или разнородность языков. Следует отметить, что данный феномен не имел значение большую часть человеческой истории до тех пор, пока капитализм и печать не создали массовые читающие публики, общающиеся на одном языке. Только после изобретения печатного станка и распространения общедоступных печатных изданий нация, как воображаемое сообщество получила возможность господства над сознанием многих людей. Но прежде чем это должно было произойти трансформация человеческого сознания, три основополагающих культурных представления должны были утратить свою аксиоматическую власть над сознанием индивида: письменный язык религиозных общин, идея монархии, космологическое время.
Известно, что религиозные сообщества ислама, христианства и Китая использовали специальные языки, которые они считали связанным с небесным порядком власти. Священные буквенные знаки считались эманациями реальности, следовательно их знатоки полагались связующими элементами между небом и землей, между божественным и профанным. Однако, несмотря на постулирование подобной связи власть этих «великих воображенных сообществ», по мысли Андерсона, начала угасать в период позднего Средневековья, отчасти в связи с расширением мировоззренческого горизонта, отчасти из-за постепенного падения статуса священного языка в XVI веке.
Второй универсальный принцип – монархия и, основанное на ней, династическое государство, которое расширялось за счет войн и политики брачных связей, что привело к созданию сложной сети взаимоотношений. С XVII века, особенно после Великой Французской революции этот принцип начал приходить в упадок и постепенно был заменен более прогрессивным национальным принципом.
Наконец последний, но может быть самый главный принцип – изменение представлений о времени. Андерсон отмечает, что в досовременные эпохи у людей отсутствовало представление об истории как бесконечной цепочке причин и следствий, как логический вывод из этого представления, о пропасти между прошлым и настоящим. Они полагали время одномерностью прошлого и будущего в мимолетном настоящем. Такое изменение миросозерцания нашло выражение в современных романах, где изображается устойчивость конечного социологического сообщества, развивающегося в календарном времени. На страницах этих романов, отмечает Андерсон, читателю предлагают отождествить свое существование и свои поступки с существованием и поступками героев, которые живут в обобщенных социальных ландшафтах исторических периодах, показанных в ряде развернутых параллельно во времени сценах. Конечно сообщество в романах является воображаемым, но его устойчивость достигается отнюдь не только языковой общностью с читателем, но и тем, что читателю достаточно хорошо знаком исторический и социальный контекст сцен, в которые помещены герои. В качестве примера Андерсон приводит роман Хосе Рисаля 1887 года «Не прикасайся ко мне», который начинается с обсуждения приема самыми разными, подчас не знакомыми друг с другом, людьми, проживающими в разных частях Манилы, что имеет цель создать у читателя идею филиппинского сообщества.
Эта избирательная вымышленность – то, что мы испытываем каждый день, когда читаем газеты. Ведь они есть ни что иное, как книги, распродаваемые в колоссальных масштабах, их Андерсон называет «бестселлерами-однодневками». С их помощью воображение читателя связывает между собой большое количество не связанных между собой событий, происходящих по всему миру. Именно газеты, отмечает Андерсон, убеждают нас в зримом существовании вымышленного сообщества здесь и сейчас, а в долгосрочной перспективе способствуют созданию «замечательной уверенности сообщества в анонимности, которая является краеугольным камнем современных наций» .
Таким образом, именно изобретение И. Гуттенбергом книгопечатания сделал возможным идею воображаемого языкового сообщества, но товарный капитализм сделал возможной идею нации, как воплощение этого сообщества. Массы, полагает Андерсон, в большинстве своем были одноязычными, поэтому необходимость расширять рынок печатной продукции дал капитализму непредвиденный толчок к экстенсивному и интенсивному развитию, чему одновременно способствовало три фактора: 1) утрата латынью своего лидирующего положения в качестве языка интеллектуалов, вследствие появления национальных языков; 2) протестантизм сумел использовать народные языки для мобилизации масс против католической церкви и господства пап; 3) определенные народные диалекты случайно выбирались в качестве официальных языков бюрократами и постепенно возводились в ранги неизменных народных языков, путем массового обращения печатной продукции, оспаривая господство и привилегии сообщества, владеющего священным языком.
Конечно, эти три фактора оказали свое воздействие, но необходимым условием было, прежде всего «наполовину случайное, но вместе с тем взрывное взаимодействие между системой производства и производственных отношений (капитализмом), технологии коммуникации (печатью) и фатальностью человеческой языковой разнородности» . Таким образом, можно сделать вывод, что капитализм играл решающую роль в создании литературного языка из различных частей местных диалектов, возникнув языки начали самостоятельно, но по-разному, определять рост национального сознания: от создания единого поля коммуникации до создания нового языка власти в новой иерархии языков и диалектов. Таким образом, полагает Андерсон, и была подготовлена почва для глобального распространения идеи нации.
В теории известного нациеведа Карла Дойча на первый план выходит уже не культура, но то, что ее порождает – способность людей к коммуникации. Одна из его книг даже называется «Nationalism and Social Communication». Дойч дает свое определение национализма, который он понимает как «состояние ума, которое при принятии решений придает особое значение ‘национальным’ сообщениям, воспоминаниям и образам» . Вследствие этого может быть опасен крайний национализм, который посредством передачи многочисленных националистических сообщений формируют определенную картину мира, в которой истинное положение вещей не может быть обнаружено даже при всем желании, хотя такого желания у крайних националистов и нет. Дойч справедливо замечает, что для распространения национализма необходима целевая аудитория, которая бы с удовольствием восприняла эти идеи. Она формируется в процессе того, что Дойч назвал «социальной мобилизацией» или «переходом от натурального хозяйства и местной изоляции к современной технологии и практике, по мере роста воздействия средств массовой информации, использование денег, развития торговли с чужаками, большей зависимости от отдаленных рынков, постепенного распространения грамотности, несельскохозяйственных занятий, денежной оплаты труда, урбанизации, возникновение групп интересов, голосования и других форм политического участия» . Все эти процессы постепенно ведут к разрыву с традиционным образом жизни и переходу к самостоятельности огромных масс людей. Вот почему традиция отступает н второй план, а ее место занимает личная инициатива индивидов, вынужденных полагаться лишь на себя, на общий язык, и культуру, которая предоставляет некоторые координаты в быстро меняющихся условиях жизни. Дойч отмечает возрастающую роль языка как средства коммуникации, которое позволяет индивиду не только выживать, но и усиливает чувство принадлежности, поскольку совместим «с некоторыми традиционными ценностями и воспоминаниями детства» . С другой стороны социальная мобилизация увеличивает количество и скорость распределения и перераспределения ресурсов, поскольку богатство, статус и власть в индустриальных обществах не только постоянно растут, но и зависят не от ригидной традиции, а от многих случайных нескоординированных действий и решений, вследствие чего политическое участи и политическое регулирование этих процессов может иметь решающее значение в том смысле, что определяет, кого можно допустить к источнику распределения, а кого нет. Часто таким критерием принадлежности группе, допущенной к распределению ресурсов, становится языковая и, производная от нее, этническая общности. Дойч замечает, что теоретически недовольство, которое возникает вследствие неравного допуска может быть нейтрализовано посредством языковой и культурной ассимиляции, то есть уничтожения групп, находящихся на более низкой социальной ступени. Однако, несмотря на всю кажущуюся позитивность этого процесса, он осложняется тем сопротивлением, которое ему оказывают группы подвергающиеся ассимиляции. Дойч пишет: «Поток воспоминаний открыт и отчасти самопроизводится, и до тех пор, пока сохраняются основы для существования этнической группы и социальная мобилизация и коммуникация продолжают сплачивать ее членов, национально самосознание сохраняется. И едва ли можно ожидать, что оно уступить место наднациональной лояльности до тех пор, пока в сфере объективной реальности не появится основа для привлекательности более широких наднациональных символов, не менее актуальных и частых в повседневной жизни индивидов и столь же существенных для их интересов, языка, коммуникаций и мыслей, как те переживания, которые привели к осознанию национальности» . Фактически так и случилось в период становления капиталистических отношений в Европе раннего Нового времени, когда массы крестьян наводнили города, попав в непривычные условия, в которых нормы поведения, предусмотренные традицией, не оправдались. Вследствие этого эти новые горожане вынуждены были не просто отказаться от предписанных норм поведения, но и создать нечто новое, то, что способствует их самоорганизации. Развитие же средств коммуникаций, появление институтов современной экономической жизни, особенно современного государства, способствовало частичной унификации этих форм самоорганизации, объединенных и общими символами, такими как национальные гимны, флаги, географические карты, словари национальных языков. Формирование нации венчается, как полагает Дойч, четырьмя видами сдвигов: 1) Возникает относительно крупная общность людей, которые могут эффективно общаться друг с другом и которые располагают достаточными экономическими ресурсами, чтобы содержать себя и передавать эту способность взаимных коммуникаций своим детям; 2) завершается аккумуляция человеческих ресурсов и мобилизация человеческого потенциала для реализации социального разделения труда; 3) завершается социальная аккумуляция и интеграция национальных символов, индивидуальных и коллективных способов их сохранения, передачи новых сочетаний, отвечающим сегодняшним и возможным будущим требованиям к экономической и социальной мобилизации населения; 4) увеличение способности обществом производить, усваивать, сохранять и передавать из поколение в поколение новых знаний, целей, действий .
Еще одной концепцией вызывающей определенный интерес, хотя и не столь влиятельной как концепции Геллнера и Андерсона, является концепция Эли Кедури описанная в книге «Национализм». Кедури, следуя в традиции размышлений Э. Дюркгейма о светской религии, которая появилась во времена Французской революции 1789 г., призванной заменит собой традиционное христианство, рассматривает национализм модернизирующихся обществ Азии и Африки в качестве своеобразной религии. Ее исповедуют те, кого Кедури называет «маргиналами», те, кто получив образование в западных университетах на родине столкнулись с дискриминацией со стоны колониальных властей. Это породило в их душах смятение, вызванное столкновением культур. Они исповедовали западные идеалы независимости и опоры на собственные силы, и в то же самое время понимали, что они подвергаются дискредитации в собственной стране. Это утверждает Кедури привело к распространению в колониях разнообразных идей, наиболее привлекательной из которых стал национализм, который утверждает: «что, человечество естественным образом разделено на нации, что нациям присущи определенные черты, которые можно установить, и что единственный легитимный тип правления – национальное самоуправление» . Эта доктрина совершенно чужда, как замечает Кедури, историческому развитию стран Азии и Африки. Тем не менее, благодаря деятельности маргиналов, она получила широкое распространение. Характерной чертой азиатского и африканского национализмов Кедури называет вражду к настоящему и любовь к древнему обществу, вследствие этого происходит возрождение, а точнее сказать переизобретение на основе традиционных религий древних празднеств и традиций, которые становятся основой групповой идентификации. Последствием отвращения к современности и создания новой идеологии на основе религиозных переживаний становится милленаристское ожидание большого и великолепного будущего, которое должно ожидать нацию. Не следует думать, что милленаризм присущ только обществам Азии и Африки. Кедури пишет: «Национализм, каким он предстает и распространяется в Европе, – это одна из многих форм этой мечты об очищенном обществе, в котором все становится новым … Что придает динамизм доктрине, что превращает ее в главную движущую силу человеческой деятельности, так это, безусловно, надежда на тысячелетнее царство Христово, что люди каким-то образом смогут положить конец всем притеснениям и несправедливостям» . И рецепт достижения царства Божьего на Земле предоставляют революционеры с их стремлением разрушить существующий социальный порядок. Кедури отмечает, что именно идеи разрушения наиболее часто заимствуются националистами Азии и Африки и кладутся ими в основу националистических идеологий. Например, прославление богини Кали, в ее ипостаси разрушение, что практиковалось некоторыми группами индийских националистов, соответствует бакунинскому сплочению революционеров в непобедимую всесокрушающую силу и робеспьеровскому союзу добродетели и террора. Таким образом, как пишет Кедури: «В двух словах мы можем сказать, что главная движущая сила национализма в Азии и Африке – это тот же самый светский милленаризм, который возник и развился в Европе и в котором общество подчинено воле горстки провидцев, стремящихся уничтожить все преграды между публичным и частным, чтобы достичь того, о чем они мечтают» . Вследствие же брожения и дезориентации населения из-за близких контактов с Европой, разрушающих традиционные ценности, появляется некая, почти мистическая связь между национальным лидером и основной массой населения, ведущей к восприятию национализма как взаимной любви правителя к народу и народу к правителю. Однако любовь правителя особого рода. Кедури обозначает ее термином любящей беспощадности, которая стремится вернуть соотечественникам их истинное «Я», если надо путем террора и насилия. Однако это истинное «Я» не более чем конструкт недавнего прошлого, которому посредством политизации этнической религии придается налет старины, также как мастера чеканки по меди придают своим изделиям налет старины посредством обработки их паяльной лампой. Милленаризм же придает подобной идеологии дополнительный лоск, побуждая народ смириться с существующими репрессиями, во-первых, потому что они, безусловно, должны привести к процветанию, а во-вторых, поскольку репрессии очищают народ от чужеродных элементов, которые препятствуют достижению процветания. В-третьих, поскольку присутствует пропаганда превосходства азиатских и африканских народов в сравнении с европейскими. Превосходство во многом ничем не обусловлено, но сама идея не лишается мобилизующее силы.
Безусловно приведенные выше концепции нации и национализма не претендуют на репрезентативность. Тем не менее, каждая из них в той или иной мере следует основным методологическим принципам конструктивистской парадигмы, изложенных в первой главе.

Заключение.

Мы надеемся, что в изложении нам удалось с одной стороны избежать как выражения явной симпатии, а с другой явной антипатии к объекту исследования, но, следуя пожеланию М. Вебера, реализовать принцип свободы от оценки. Целью работы, с одной стороны было продемонстрировать методологические постулаты, на которые опирался конструктивизм в исследовании проблем нации и национализма, а с другой стороны, проиллюстрировать, как социальные теоретики используют эти как кажется абстрактные и отвлеченные положения используются при создании всеобъемлющих теорий национализма. Как нам кажется, в свете ограниченности исследования, сделать это нам удалось.
В первой главе, мы рассмотрели, во-первых, то, как формировалась исследовательская стратегия, получившая название конструктивизм в свете постпозитивистской философии науки, во-вторых, основные постулаты конструктивистской парадигмы в исследовании национальных процессов. В-третьих, мы попытались аргументировано показать, почему конструктивизм следует рассматривать именно как парадигму (в том смысле как это понятие использовал Т. Кун), а не как направление исследований.
Во второй главе, мы попытались представить отличающиеся друг от друга конструктивистские теории. Мы проанализировали теории Э. Геллнера, Б. Андерсона, К. Дойча и Э. Кедури. Несмотря на то, что каждый из авторов в качестве начального пункта своих рассуждений относительно причин генезиса и развития наций и национализма использовал феномен, который другие или не рассматривали или полагали второстепенным и производным, тем не менее, можно с уверенностью сказать, что все они яркие представители лагеря конструктивистов и все они соблюдают основные постулаты, выработанные научным сообществом к которому принадлежат, то есть: 1) Признание исторической специфичности нации и национализма, как феноменов характерных исключительно для периода Нового и Новейшего времени; 2) Понимание нации как культурного конструкта, «выкованного» элитами с целью удовлетворения определенных нужд или специфических интересов; 3) Попытка вывести феномен нации и национализма из социальных условий и политических процессов Нового и Новейшего времени, с опорой на данные характерные для недавнего прошлого и современности.

Библиография:

1. Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истории и распространении национализма / Пер. с. анг. В. Николаева; Вступ. ст. С. Баньковской. – М.: “КАНОН-пресс-Ц”, “Кучково поле”, 2001.
2. Блур Д. Сильная программа в социологии знания // Логос. № 5-6 (35). 2002.
3. Кун Т. Структура научных революций. М.: Изд-во АСТ, 2003.
4. Латур Б. Нового времени не было. Эссе по симметричной антропологии / Пер. с франц. Д.Я. Калугина. – СПб.: Изд-во Европ. универс. в СПб., 2006.
5. Нации и национализм / Б. Андерсон, О. Бауэр, М.Хрох и др.; Пер. с анг. и нем. Л.Е. Переславцевой, М.С. Панина, М.Б. Гнедовского. – М.: Праксис, 2002.
6. Нация и национализм. История и теория в текстах и документах. / Авт.-сост., ред и предисловие О.И Аршба и С.А. Татунц. – М.:Рик Русанова, 2002.
7. Рыбаков С. Е. Философия этноса. – М.: ИПК Госслужбы, 2001.
8. Рыбаков С. Е. Нация и национализм. – М.: Старый Сад, 2001.
9. Смит Э. Д. Национализм и модернизм: Критический обзор современных теорий нации и национализма / Пер. с англ. А.В. Смирнова, Ю.М. Филиппова, Э.С. Загашвили и др. – М.: Праксис, 2004.
10. Этнос и политика: Хрестоматия / Авт.-сост. А.А. Празаускас. – М.: Изд-во УРАО, 2000.

Инновационную эпистемологию можно позиционировать между эволюционной эпистемологией и когнитивной социологией науки.
Эволюционная эпистемология исходит из парадигмы эволюционного подхода к развитию живого. Хотя данная парадигма зародилась еще в XIX веке (Спенсер и Дарвин), в XX веке она достигла своего расцвета, поскольку появилась синтетическая теория эволюции (которая объединила генетическую и эволюционную программу). В философии науки эта эволюционная теория выразилась в четырех направлениях:
1) Попперовская парадигма представления о науке как постоянном развитии через конкуренцию и борьбу гипотез и теорий.
2) Эволюция понятий (С. Тулмин – понятия в науке вылупляется на уровне групп, среди этих понятий идет отбор и в итоге остается только то, что и фиксируется в качестве научного понятия) В качестве примера следует привести разницу в понимании атома Демокрита и атома Резерфорда. Помимо этого, для науки важно не просто определение, но и операционализация понятия.
3) Генетическая эпистемология (Ж. Пиаже). Данная программа исследует каким образом ребенок переходит от нулевого уровня развития интеллекта к зрелому интеллекту. Этот процесс идет возраста 14 лет и содержит следующие фазы: 1) 0-2 гг. – формирование зачатков языкового мышления; 2) 2-5 лет – оформление языкового мышления, новые схемы жействия связывают мыслительные операции со средой – интра-стадия; 3) 5-11 лет – формирование отдельных логических операций (законы тождетва, недопустимости противоречия, исключенного третьего) – интер-стадия; 4) 11-14 лет – окончательное оформление схемы мышления, поскольку ребенок начинает мыслить гипотезами (по типу: если … то) – транс-стадия. Когда человек рождается у него уже есть мыслительные схемы, в соответствие с которые осуществляется синтез эмпирических данных В нормальном состоянии, воспитании в человеческом обществе, ребенка заставляют развиваться, вследствие чего происходит переструктурирование интеллекта за счет влияния среды (как социальной, так и природной).
4) Филогенетическое направление (Лоренц, Фоллмер). Для представителей этого направления познание – это функция жизни. То есть, процесс жизни и процесс познания неразделимы. Следует отметить, что представители данного направления идут от дарвиновской идеи проб и ошибок (слепой перебор вариантов, удержание всего полезного).
5) Натурализованная эпистемология (Уиллард Куайн). Настаивает на том, что эпистемологические представления могут быть сведены к сумме выводов естественных наук. Философия же в эпистемологии должна осуществлять организационной деятельностью. Эволюция же – комплексная программа, в познании которой играют большую роль естественные науки и психология.
Основной критерий эволюционных процессов: вероятность, поэтапность, естественность, инновационная деятельность человека – это лишь продолжение инновационной деятельности природы.
Второе направление – когнитивная социология (Блур, Барнс, Малкей). Это противоположная точка зрения, согласно которой процесс новаций в науке это чисто человеческая деятельность, имеющая связь с природой только в том смысле, что человек живое существо.
Согласно представителям этого направления определяющие факторы в научной деятельности – социокультурные факторы. Научное творчество ничем не отличается от иных вдов деятельности, там также властвуют деньги, слава и власть.
Науки не обладает особым эпистемологическим статусом и, как следствие, не может претендовать на обладание истиной, поскольку никаких доказательств этому нет, а работа ученых в лабораториях сводятся к социальным вопросам. Таким образом, коллектив ученых не отличается принципиально от иных человеческих коллективов.
С точки зрения Яковлева, социально-экономические ресурсы в науке реализуются в двух основных блоках: а) 1) эмпирический репертуар (ученый выдает себя за рупор эпохи); 2) институциональный репертуар (социальная роль ученых в своих коллективах); б) контингентная (случайные связи и столкновения, в результате которых рождаются коллективные связи) форма и условная форма;
В результате получается консенсус, который и приравнивается к знанию.

Как уже было сказано, инновационная эпистемология находится между этими двумя направлениями. И Яковлев предлагает опираться на диалоги Платона, для рассмотрения возникновения инноваций в космическом и человеческом плане.

«Тимей».

Платон настаивает на том, что человек творит по аналогии с космогенезом. При рождении космоса первоначально существовала сущность всех сущностей, которая содержала креативный потенциал. Об этой сущности мы ничего не можем сказать, поскольку она носит запредельный характер. Но о ее существовании мы догадываемся, поскольку ее транслируют три трансцендентальные сущности: Демиург (бог-ремесленник, активное начало), хора (пространство, пассивное начало) и парадигма (набор образов, на основе которых бог-демиург творит мир).
Бог-демиург на основе образов парадигмы творит в хоре мировую душу, тем самым одушевляет космос, анимирует его. С этого момента появляется время (т.е. время творится демиургом). Время отождествляется с движением. Затем творится область недвижных звезд и боги-планеты. После этого космические боги творят богов земных (олимпийцев), а затем уже олимпийцы творят животных и людей. Космос устойчив. Кроме того, он имеет и ценностное измерение, поскольку Демиург благ и эту благость он транслирует и в свое творение.
Наука изучает основы мироздания, выражение которых Платон видел в математике. В основе мира лежат элементы мира, которые состоят из правильных геометрических фигур. Помимо этого весь мир выражает идею блага. Познание которой опосредуют идеи красоты, истины и пропорции. Каждой из этих идей соответствует определенная познавательная активность: красоте – искусство, истине – наука, пропорции –математика.
Платон сознательно принижает значение человеческого творчества, но задает человеческому творчеству соответствующий ориентир в качестве искусства Демиурга. Но отличие творчества человека от творчества Демиурга в том, что основа творчества человека не благо, а красота.
Платон выстраивает иерархию сфер инновационной деятельности:
1. Физическое творчество – порождение себе подобных.
2. Художественное творчество (искусство – это копирование копий).
3. Техническое творчество.
4. Научное творчество.
5. Социально-юридическое творчество.
В диалоге «Пир» Платон описывает механизм инновационной деятельности в любой сфере человеческой деятельности.
Проблемная ситуация. Встречаются два человека и начинают обсуждать победу поэта Агафона. В процессе осуждения они приходят к выводу, что Агафон создал прекрасное произведение. Но появляется вопрос: Что такое красота?
Проблемное событие. Они решают созвать пир для обсуждения этого вопроса.
Креативная ситуация. Каждый из участников пира должен сказать речь по данному вопросу. Это своеобразный мозговой штурм. Каждый высказывается, в том числе и Сократ.
Рождение инновации. Сократ высказывается последим, когда все уже выступили. Он как бы синтезирует две высказанные точки зрения, согласно первой из которых Эрот связан с Афродитой-Уранией и, как следствие, связан с чистой, возвышенной любовью. Согласно второй точке зрения, Эрот связан с Афродитой пошлой, земной. Сократ синтезирует эти точки зрения посредством указания на то, что, по легенде, Эрот был рожден от богини бедности Пении и бога богатства Пороса. Поэтому внешне он не привлекателен, что может ввести в заблуждение неглубокий ум, но внутренне он прекрасен. Эта новация превращается в инновацию, когда большинство участников пира принимают истинность этой идеи. Дабы это произошло, Сократ снимает с себя авторство идеи.
Помимо вышеизложенного, Платон продвигает и еще одну идею, крайне важную для инновационной деятельности – идею развития коммуникационных практик с помощью использования диалога.
Эта схема рождения нового вполне подходит для науки с тем добавлением, что в науке инновация в процессе своего существования превращается в традицию. А традиция превращается в догму. В процессе нарастания аномалий, которые догма объяснить не может, рождается новая новация, которой предстоит стать инновацией.
Эту схему мы можем использовать в трех измерениях:
1. Рассматривать в качестве области инновации саму культуру. Хотя каждая из сфер культуры несет креативный потенциал, тем не менее именно наука в современном обществе занимает привилегированное положение. Но это было не всегда. В Древней Греции, где и родилась наука, но там она носит самоценный характер, то есть, реализация креативного потенциала не была приоритетной. Вследствие этого в Средние века наука отходит на второй план. Но в период Возрождения, она снова выходит на первый план, поскольку претендует на реализацию инновации как средства установления власти над природой для улучшения человеческого быта. Наука как таковая еще ничего не принесла, но она обещает и как следствие получает финансирование, следствием чего и становятся результаты второй половины XVIII века (электричество, успехи в химии). То есть только когда наука, наряду с самоценным характером, получает способность решать проблемы, она приобретает статус инновации.
2. Измерение на уровне небольших сообществ, то есть рассмотрение того, как идеи рожденная в небольшом сообществе становится универсальной для научного сообщества. А) Проблемная ситуация. В конце XIX века в физике господствовала механистическая парадигма. Но она не могла объяснить многие появившиеся парадоксы: электромагнитные волны, рентгеновские лучи, радиоактивность. Б) Проблемное событие. М. Планк обнаружил излучение абсолютно черного тела, которое шло не как непрерывная волна, а порциями. Затем Эйнштейн доказал, что свет это также не непрерывный поток. В) Креативная ситуация. Идея Л. Де Бройля о корпускулярно-волновом дуализме. В зависимости от приборов, которыми измеряется физический процесс, мы имеем либо волну, либо квант. Г) Рождение инновации. Оно произошло на Сольвейгских конгресса, где Эйнштейн, отрицавший вероятностный подход к корпускулярно-волновому дуализму, противостоял Бору, который его отстаивал. Именно на этих конгрессах Бор выдвинул свой принцип дополнительности, согласно которому волна и частица не противостоят друг другу, а дополняют друг друга. Этот принцип был принят в качестве главенствующего. Помимо этого принципа на тех же конгрессах сформировалась ортодоксальная копенгагенская школа. Д) Копенгагенская школа и сформировала традицию.
3. На уровне отдельного субъекта. (Пример: открытие Менделеевым соей таблицы). В принципе ситуация повторяется, только на стадии рождения инновации присутствует фаза проб и ошибок, фаза инкубационная, фаза открытия. Затем открытие долго проверяется с целью точного установления истинности открытия.
Следует отметить, что в науке важна общая структура, поэтому столь большую роль играет механизм переноса или использование идей, которые уже родились в других областях науки или сферах культуры. Различают четыре формы подобного переноса: 1) Внутринаучный. Поскольку науки все более диверсифицируются, то ученые часто обращаются к иным наукам в рамках одной дисциплины с целью заимствовании моделей исследования. Яркий пример выстраивание Резерфордом модели тома по аналои с моделью Солнечной системы. 2) Междисциплинарный. Перенос из одной дисциплины в другую. Так принцип цепных реакции первоначально был сформулирован в химии, а затем был применен и в физике. 3) Метанаучный. Использование одного и того же подхода во всех науках. Примером подобных подходов могут служить: механистический подход, системно-структурный подход, кибернетический подход, синергетический подход. 4) Личностный. Попытка исследователя отождествить себя с исследуемым объектом.
В заключении же Яковлев дал классификацию научных открытий, понимаемых как знание:
1. Квазиинтенциональные открытия (принцип нашли то, что искали) – таковы открытие бензольного кольца или составление Менделеевым одноименной таблицы. Подобные открытия совершаются в рамках существующей парадигмы.
2. Экстраординарные открытия (принцип искал одно, а нашли другое) – таковы открытие Америки, открытие электромагнитных волн.
Литература:
1. Домар Ж. Исследование психологии процесса изобретения в области математики. М., 1970
2. Боно Э. Рождение новой идеи. М., 1976.
3. Новиков А.С. Научные открытия. М., 2003.
4. Розов Пути научных открытий // Вопросы философии №8, 1981.
5. Природа научных открытий. М., 1986.
6. Яковлев В.А. Диалектика творческого процесса в науке. М., 1989.
7. Он же Инновации в науке. М., 1997.
8. Он же Философия творчества в диалогах Платона // Вопросы философии № 6, 2003.

Общее для психологических проблем современной западной психологии: 1) Проблемное поле было сформировано особым типом мышления; 2) Главной проблемой считается вопрос: Что такое психика? Поскольку от мышления и тела она не имеет пространственной локализации; 3) Существует лакуна в области исследования генезиса психики. Она сразу рассматривается как психика взрослого, полностью сформированного существа, а генетически предшествующие формы рассматриваются как девиантные. Эта особенность диктуется картезианской программой.

Исторически существовала лишь одна серьезная альтернатива западной психологии – советская психология, которая, основываясь на деятельностном подходе, попыталась обосновать существование некоего опосредования между частями онтологической оппозиции.
В психологии деятельностный подход обязан своим рождением Льву Выгодскому. Особенность его подхода состоит том, что он пытался понять мышление как адаптацию индивид к конкретной материальной действительности.
Отправная точка размышлений Выгодского – ребенок, на которого действует окружающая среда и культурно-исторический опыт, зафиксированный в языке. Язык дает форму фиксации готовых решений. В младенчестве человек решает типичные задачи, но он имеет и опыт решения этих задач. Он имеет хранилище опыта, но и сам приобретает опыт через телесное участие. Во всякий момент времени формирующаяся психика подчиняется потребностям, а формирующееся мышление детерминируется речью, которая в свою очередь формируется на стыке индивидуальной деятельности и коллективно-культурного опыта. Индивид осуществляет категоризацию своего поля реальности под воздействием категориальной сетки, приоретаемой через воздействие повседневно решаемых повседневных задач.
Мышление формируется через телесную практику. Но помимо деятельностной сферы есть исторический опыт, который усваивается через материальную практику.
Из этой общей схемы формирования мыщления становится понятной его ситуативная вариативность, как неполная идентичность условий формирования опыта освоенного индивидом, и сходство, поскольку предметно-материальный опыт подобен, т.к. предметно материальный опыт (жизненный мир) одного индивида в большей степени подобен с жизненным миром того сообщества, где этот индивид воспитывается. Язык фиксирует инварианты опыта и позволяет каждому присваивать непережитый им опыт и использовать его для формирования своего жизненного пространства. Язык – хранилище жизненного опыта, а также служит целям организации и управления деятельностью. Мышление выступает как результат практики, и постепенно переходит от операций с вещами к операциям со знаками. Конечный итог развития мышления переход от наглядно-практической деятельности к модельному мышлению. В плане опыта это позволяет перейти от реактивного поведения (реакция на действие) к упреждающему.
На поздних этапах своей деятельности Выгодский сосредоточился на исследовании зависимости мышления от языка. Он практически не занимался ракурсом формирования семантики, связи языка с полм деятельности. Тем не менее Выгодский не отказался от тезиса, что мышление и психика формируются в процессе предметно-материальной деятельности.
Ученик Выгодского Леонтьев пошел по пути исследования Высших Психических Функций, и отдалился от исследования проблем тела. Леонтьеву оппонировал Гальперин и их дискуссия крайне важна для понимания методологических споров о психологии.
Гальперин: В советской психологии предметно-операциональное содержание деятельности утеряно. Деятельностный подход таков лишь как декларация, а 2 основных теорий деятельностного подхода не отошли от понимания психики как изолированного бытия. Им он противопоставил собственную трактовку психики как ориентировочной деятельности в плане образов. Она является необходимым инструментом для оптимизации операциональной деятельности в меняющемся мире. Психика надстраивается над деятельностью, обслуживает деятельностные потребности Субъекта и обеспечивает развертывание деятельности. С помощью психики Субъект оперирует объектами и формирует модели наличных и будущих ситуаций, что позволяет переходить от наличного к желаемому. Ориентировка – базовая задача. Она задает предпосылки для деятельности. Это служит основой Гальперину для решения проблем моста между психикой и биологической организацией индивида. Биологическая цель организма – выживание, для ее обеспечения он обладает рефлективным механизмом для обеспечения адаптации в простых ситуациях. Но он не гибок и ведет к гибели существа в меняющихся условиях, кроме того он включается только при наличии стимулов. Для адаптации к меняющимся условиям необходима психика. Она выполняет те же задачи, что и рефлексы. Она то, что реализует заложенные в нас возможности в различных условиях, в зависимости от деятельностного поля. Она имеет биологический субстрат и осуществляется в форме образного отображения жизненного мира индивида. Содержание психики, в процессе взросления, дифференцируется и образует систему значений, принцип выделения и фиксирование которых является значимым для Субъекта. На более высокой ступени появляется язык как фиксация символических инвариантов опыта. Это выводит нас на модель Выгодского.
Следует отметить, что эта программа решает которые проблемы картезианства.

К сожалению философские размышление над проблемой не решает ее, но ведь оно ставит вопросы, на которые необходимо ответить.
Философия техники неоднородна, в ней выделяют две линии: 1) направление тесно связанное с экзистенциализмом и посвященное критике современной цивилизации (ее представители не говорят что делать, но призывают отказаться от сложившихся взглядов); 2) направление, занимающееся исследование особенностей познания как интуитивного творчества, так и научного познания.
Эти два направления различны, но в последнее время все чаще звучат призывы к их объединению.
Итак, первое направление анализирует сложные явления, которые имеют место в процессе технического развития.
Это понятия: опредмечивание, распредмечивание, отчуждение.
Безусловно, наиболее важные понятия – опредмечивание и распредмечивание. В марксистской традиции эти понятия были едва ли не центральными. Но именно здесь марксистская традиция наследует немецкому идеализму. В марксизме, человеческая деятельность понимается как опредмечивание в природном материале сущностных человеческих сил (разума, знаний, способностей предвидеть, планировать, соотносить средства и цели). Таким образом, вся техника представляет собой опредмечивание человеческих знаний и разум, т.е. марксизм предполагает, что человек способен воплотить свой замысел, и полученный результат ничто иное как воплощение этого замысла. Но разве это действительно так?
Распредмечивание – процесс, в ходе которого другой человек, используя предмет, распредмечивает (постигает) знания и умения, что были заложены в предмет мастером в процессе творения. Этот процесс как бы описывает процесс овладения человеком культуры. С одной стороны это действительно так (как пример можно привести обучение ребенка пользованию ложкой, что не только означает овладение техническими приемами действия ложкой, но и овладение определенными культурными нормативами). Но возникает вопрос: до какой степени использование техники современными людьми можно рассматривать как процесс распредмечивание?
Отчуждение – явление своеобразного не узнавания человеком в предмете, который он создал, своих сущностных сил, своей творческой энергии. Предмет как бы живет собственной жизнью. Предмет деятельности превращается в часть чуждого и враждебного мира. Отчуждение – это не только понятие, но и черта современной жизни. У Кафки есть рассказ «Превращение», который повествует о человеке, живущем в ситуации отчуждения. Для этого человека главным является вопрос, не потерял ли он свою идентичность претерпев метаморфозу превращения.
Если опредмечивание и распедмечивания понимаются как процессы обогащения человеком культуры через обмен предметами деятельности. То отчуждение наоборот. Тем не менее, эти категории подразумевают, что человек не может самовольно прекратить свою деятельность.
Марксистская модель, как уже было указано выше, в данном случае наследует традиции Просвещение, которая предполагает, что руководящее начало в человеке – разум, посредством которого человек преобразовывает природу и общество. Человек способен к предметной деятельности, объект выступает как пассивная сущность, действенное начало – разум, который выступает в единственном числе.
Следующая модель, в которой речи идет уже не о предметной деятельности, представлена Сартром.
Сартр «Экзистенциализм – это гуманизм». Заглавный тезис Сартра – у человека существование предшествует сущности.
Экзистенциализм, согласно Сартру, делает далеко идущие вывод из тезиса «Бог умер». Это печальное событие. Когда мы признали наличие Бога, то мы признавали и то, что Он создавая, наделил нас некоей целью существования, которая и выступает в качестве сущности человека. Но если Бога нет, нет и сущности, которую Он в нас вкладывал, и, как следствие, человек приходит в мир без цели. Он существует без сущности, и эту сущность человек должен сам себе дать. Процесс приобретения сущности человек осуществляет через поступки. Выбор как поступить ничем не детерминирован. Если же некто говорит о детерминантах выбора, то это не более чем попытка убежать от ответственности. Ответственность каждого человека велика, поскольку он каждый раз выбирает не только за себя, но и за все человечество. Таким образом, человеческое «Я» также становится предметом творчества.
В первой модели объект – чисто природная и пассивная сущность, а во второй человек создает сам себя в процессе поступков, совершенных в соответствии с ценностями, которые сам человек и утверждает.
В качестве следствия этих моделей можно выделить утверждение, согласно которому для обсуждения проблем философии техники необходимо привлекать аппарат обсуждения человеческой деятельности.
Следует учесть, что техника с одной стороны развивается тогда, когда развитие техники становится самоцелью, то есть примерно с XVIII века, с другой стороны, она сопровождает человека с момента его появления в качестве биологического вида.
В античности и Средние века мы видим ремесленную деятельность, в которой отсутствует фигура изобретателя. С другой стороны присутствуют мифологические фигуры: Прометей или Гефест. Эти фигуры своего рода символы важных культурных свершений. Но не следует думать, что в те периоды люди ничего не изобретали, но именно в Новое время изобретательство становится отдельной деятельностью. Ремесленничество – это традиционная деятельность, рецепторная деятельность, которая не опирается на науку. Характерно, что в древнегреческом одно слово techne означало и ремесло и искусство. Существует стандартное положение, согласно которому в античности предметная деятельность ценилась крайне низко, поскольку рассматривалась как удел рабов, свободный же человек должен был посвящать себя теоретической деятельности. Именно подобное положение становится тем идеалом, который просуществует до XIX века.
В «Государстве» Платон описывает две арифметики: арифметику торгашей и арифметику философскую, как чистое рассуждение. Но он же упоминает, что философские арифметика и геометрия всегда полезны и могут быть применены для решения практических задач. То есть дело не сводится к простому противопоставлению.
Другой великий грек Аристотель в «Метафизике» противопоставляет существующее по природе и существующее по искусству. Он отличаются тем, что существующее по природе существует само, а существующее по искусству возникает посредством человеческой деятельности. Таким образом, мы видим противопоставление человеческой деятельности и природы. Но человек вырастает по природе, но и он же осуществляет производственную деятельность, как это соотносится? Аристотель выходит из этого положения посредством утверждения, что возникающее по искусству возникает также как если бы оно возникало по природе. То есть дом – возникает по искусству. Он состоит из досок, камней, глины. Если бы он возникал не по искусству, а по природе, то он точно также возникал бы из камней, глины и досок. И строительные операции, необходимые для строительства дома по искусству и по природе были бы идентичны. Т.е. деятельность по искусству соответствует деятельности по природе. Таким образом, человеческая деятельность соответствует общему круговороту бытия. В «Физике» Аристотель приводит примеры строящегося дома, лечения болезни врачом в качестве иллюстрации процесса создания человеком естественного бытия. Характерно, что тема прогресса совершенно отсутствует, зато присутствует тема круговорота.
С другой стороны присутствует традиция, согласно которой человеческая деятельность ассоциируется с бесовскими силами. Подобное отношение выражает понимание того, что человек вторгается в строй бытия, опираясь на некое знание. Человек получает силу и власть, но за это он должен чем-то расплатиться. Т.е. достижение цели может сделать человека средством в руках той силы, к которой человек обращается. Эта идея состоит не только в том, что человек должен был вступить в темную сделку. Возможно, более важно следующее – это представление демонстрирует изменение отношения к ценности науки и творчества, без которых не было бы массового общества современности.
В данном случае важно обратится к книге Льюиса Мэмфорда «Миф машины». Мэмфорд задается вопросом: чем была техника на заре человеческого существования? Он убежден, что современное понимание процесса антропогенеза преувеличивает значение орудий для развития человеческого общества, поскольку заслоняет от исследователей подлинный объект деятельностных усилий человека. Таким объектом являлся сам человек. Сама возможность инструментально-технической деятельности вырабатывалась человеком в процессе овладения самим собой, прежде всего овладением речью, так как этот процесс предполагает прежде всего овладением собственным речевым аппаратом. С другой стороны присутствовали ритуалы, как телесные практики, целью которых было достижение какой-либо цели. Таким образом, технический подход оказывается связанным с овладением собой, поскольку человек не хочет принимать себя как некую данность, он изменяет себя.
В процессе становления цивилизации человек делает важное открытие – использование труда огромных масс людей. Эти массы людей – мегамашины, поскольку они воплощают в себе основные принципы устройства машины: принцип рациональной организации; принцип соподчинения частей общей цели. Элементы этих мегамашин – люди и на них отрабатываются приемы рациональной организации. Это подразумевает, что присутствуют еще и отношения власти, которые необходимо учитывать, обсуждая проблемы техники.

Но вернемся к рассмотрению познавательной деятельности как чего-то связанного с колдовством. Поскольку присутствовало ощущение, что вторжение в природный процесс вещь не очень то хорошая, следовательно превозносилась традиция, которая давала некую стабильность.
Ранее уже говорилось, что техническое развитие в античность и Средние века шло без связи с познавательной деятельности. Хотя в то время и были сделаны важные изобретения плуг, фарфор, колесо. Но эти изобретения были осуществлены вне связи с наукой. Техническое знание, которое управлялось традицией, меняет свой характер в период Возрождения. Прежде всего, появляется как самостоятельная фигура изобретатель, обуреваемый жаждой новых открытий. Изобретательство становится самоцелью. Деятельность изобретателя отделяется от деятельности ремесленника. Впоследствии появляется система образовательных учреждений для техников и инженеров. В XIX веке этот процесс достигает своего логического завершения, поскольку именно в этот период, наряду с завершением институализации образовательной системы, новое окончательно приобретает характер самоценности. Появляется сознательная ориентация на создание нового, связь между развитием техники и науки. Последнее крайне важно, поскольку современная техника развивается на основе научного знания. То есть, техника приобретает опору в истине научного знания.
Но связь техники с наукой раньше была заявлена, чем осуществлена. Осмысливая эту связь, необходимо иметь в виду, что в XVI веке в науке происходила трансформация, вследствие которой наука и ощутила тесное родство с техникой. В чем же заключалась эта трансформация?
Александр Койре полагал, что не нужно переоценивать практическую ориентацию науки Нового времени. С его точки зрения, изменение заключалось в разрушении представления о лунной грани, т.е. аристотелианской парадигмы деления мира на несовершенный подлунный и вместилище всех совершенств надлунный мир. Этот отказ означал утверждение качественной однородности бесконечного пространства, отказ от аргументации, опирающейся на аксиологические аргументы, использование математики для описания движения на Земле и небе, а также описание известного через невозможное (например, Галилей сформулировал закон падения тел для среды без сопротивления воздуха).
Хотя очевидно, что научное знание носит теоретический характер, все же есть внутренняя связь техники и науки. Она связана с рождением особого взгляда на мир как реальности, состоящей из факторов, которые можно расчленять и комбинировать как угодно.
Опять же Галилей, рассуждая над вопросом является ли Луна гладкой или нет, рассматривал способность вещей с разной шероховатостью отражать свет. То есть, он рассуждал не о сущности Луны, но о самой способности отражать свет. Он как бы расчленил предмет рассуждения, который представлялся целостной сущностью, и приводил необходимые примеры, подтверждающие его рассуждения.
Подобный стиль мышления выражал дух новой науки, в которой все могло быть расчленено на составные элементы, подразделяемые на значимые и незначимые. Это в сочетании с принципом экспериментирования, ведет к пониманию природы как чего-то расчлененного, что может быть подвернуто манипуляции. Подобное представление о природе сочетается с принципами изобретательской деятельность.
Например, изобретатель самолета Келли сформулировал идею, согласно которой самолеты не должны были строится по аналогии с птицами, то есть использовать машущее крыло, поскольку это не согласовывалось с принципом разложения полета на элементы: силу поступательного движения (которую придавал двигатель) и подъемный аппарат (жестко закрепленное крыло).
То есть, техническое устройство начинает создаваться и рассматриваться не по принципу соответствия/несоответствия природе, а по принципу работает/не работает.
В XVII веке появляется понимание природы и вселенной как часов. Т.е. природа создана из совокупности отдельных колесиков и пружин. Таким образом, именно техника тала прообразом нововременного представления о мире.
Одним из общих мест философии техники является вопрос: Не лежат ли истоки проблемы техники в особом видении мира?
По мнению Сокулер суть ответа на этот вопрос лежит в работе Хайдеггера «Вопрос о технике». Хайдеггер критикует определение техники как совокупности инструментов для достижения определенной цели, иначе нельзя объяснить ту власть, которую имеет техника над своими создателями. Кроме того, приняв подобное определение, замечает Хайдеггер, мы ничего не поймем в технике, поскольку ее сущность есть нечто нетехническое. Следовательно, проблема современного человека это не проблема техники, а проблема самого человека, проблема того, как в истории формулировалась проблема человека и его отношения к себе.
У Аристотеля, отмечает Хайдеггер, присутствовало учение о четырех причинах. Каждая из них необходима для создания чаши: форма, серебро, цель и мастер, который и делает чашу. Но как мастер ее делает? Поскольку все необходимое уже присутствует в порядке универсума, мастеру нужно лишь собрать все вместе и воспроизвести то, что уже было в потенции. Т.е. мастер производит лишь то, что уже присутствует в порядке универсума. Для Хайдеггера истинное там, где бытие являет себя человеку, но истинное не является результатом сознательных усилий со стороны человека. Рассуждая о технике, Хайдеггер утверждает, что речь на самом деле идет не об отношении человека и техники, а об отношении человека к бытию. Для открытия бытия человек должен занять пассивную позицию, т.е. отказаться от классической парадигмы природы изложенной выше, в которой имплицитно присутствовала ориентация и опора на определенную процедуру, метод. Хайдеггер стремится помочь современному человеку осознать потерю связи с бытием, и призывает вернуться к античности, где мастер лишь позволял появится тому, что уже и так присутствовало в бытии. Современная техника же неразрывно связана с наукой. Они вместе задают определенный способ отношения к миру – постав. Постав – это установка, в соответствие с которой, все бытие лишь материал для извлечения, переработки, накопления. Постав – это определенный способ установления истины, поскольку каждая вещь рассматривается как теоретически открытая. Современная техника и наука – это процедурная деятельность. Ее цель – добывание, раскрытие и т.д. Но это ведет к формированию системы, где все считается открытым и, как следствие, все становится средством (так река становится лишь придатком гидроэлектростанции). Но там, где все превращается в средство, сам человек становится средством, в человеческий ресурс, который утратил само себя.
Если сущность техники нечто нетехническое, то что это? Хайдеггер полагает, что техника это своеобразный способ отношения к действительности, способ добывания истины и, как следствие, определенная метафизика, в хайдеггерианском смысле, т.е. способ отношения человека к бытию, осуществляемый через вопрошание. Но она же ведет и к тому, что люди утрачивают цель, ради которой они осуществляют свою деятельностью Все становится для. В подобной системе человек ничто иное, как элемент постава. Это своего рода круг, который при анализе оказывается кругом власти. Поэтому техника – это современная метафизика власти. В подобном подходе к технике Хайдеггер последователь Ницше и Шпенглера. Ницше просто говорил о воле к власти. Для Шпенглера же власть – характерная черта европейской культуры, одним из выражений которой и является машина. Поскольку техника – элемент фаустовского отношения к действительности, то ее стремление к власти над человеком бесконечны. Она подчиняет и съедает человека, который превращается не более чем в ее раба. Хайдеггер повторяет эти слова в теме кризиса современной европейской культуры, но для него это тема судьбы самого бытия.
То есть, согласно Хайдеггеру, за проблемами философии техники на самом деле стоят проблемы отношения к бытию, которые выражаются в желании забыть, потерять бытие. И техника не более чем зеркало собственных проблем человека.
Нам необходимо более подробно поговорить о тезисе Хайдеггера, согласно которому сущность техники есть нечто нетехническое. Это достаточно глубокое прозрение и оно подтверждает, что все алармистские предупреждения направлены мимо цели. Поскольку говоря о демонической сущности техники они поступают не совсем верно, поскольку то, что вызывает протест на самом деле нетехническое.
Техника, в соответствие с мыслью Хайдеггера, – воплощение метафизики нового времени, если под метафизикой понимать способ отношения к бытию. Она выражает метафизику в которой мы живем и в ней бытие заслоняется сущим. Она показывает как интерпретируется сущее, вследствие чего бытие превращается в наличность для определенного использования. И сущность состоит в наличности для использования. Это использование – методичное, организованное и упорядоченное. Хайдеггер упоминает о моменте расчлененности и извлекаемости сущего, в контексте описания техники и естествознания XVIII в. В области теории – это извлечение знания, в области практики – извлечение вещества энергии. Как следствие появляется допущение неограниченных возможностей Субъекта, в то время как современная техника реализует метафизическую субъективность.
Характерно, что Хайдеггер постоянно возвращается к теме критики. Он критикует нововременную философию субъективности, как она проявилась у Декарта. Хайдеггер подчеркивает, что Я-субъект превращается в масштаб, а бытие в представленность субъекту. Я-субъект удостоверяет бытие, которое от него зависит. Та же установка проявляется в современной физике, если Я удостоверяет сущее, то и в технике сущее то, что в наличие для моего извлечения. Отношение субъекта к сущему, будучи обусловлено его способностью представления, выливается в отношение завоевания и господства над сущим и техника – это инструмент. Как итог – забвение бытия. Мы, как полагает Хайдеггер, живем в мире потемневшем от забвения бытия, но подобное положение дел не результат злой воли, поскольку в самом бытии заложена возможность забвения. Однако и бытии заложена и возможность его возвращения из забвения. А это мыслится как спасительное. Это спасительное там же где и опасное. Ситуация с техникой – это опасное, поскольку человек начинает превращаться для себя в сущее, наличное для использование в технологических процессах. Человек превращается в средство. Это связано с тем, что в современной технике утверждается представление о бытии, как истине, которую необходимо вычленять и удостоверять, что и делает субъект. Но истинность – это несокрытость, следовательно ее не надо добывать. Она есть нечто, что сао открывается, только она является условием человеческой свободы. Она нечто, что сопротивляется попыткам ею овладеть. Как следствие хайдеггерианское понимание истины направлено против современной науки и цивилизации. Хайдеггер возлагает надежду, что спасительное может быть обнаружено в древнегреческом значении techne (умении ремесленника и художника). Речь здесь идет о возвращении особого отношения к бытию и изменение установки на произведение вещи. Это отразилось в работе «Исток художественного творения», в нем Хайдеггер утверждает, что в произведении искусства, понимаемого как деятельность художника, заключается в том, что художник не должен выражать себя, но должен стать медиумом, посредством которого бытие высказывает себя.
Хайдеггер выражает надежду, но на механизмы ее реализации он не указывает. Речь идет о том, что человек должен занять позицию благородного прислушивания к голосу бытия, дабы оно заявило о своей несокрытости, о своей тайне.
В словах Хайдеггера не подразумевается наличие иной технологии, иной метафизики, иного представления о субъекте. Однако современная философия находится в поисках новой парадигмы субъекта, в которой бы изменились традиционные S-O отношения. И тогда хайдеггерианская программа может реализоваться.
Следует отметить, что Хайдеггер не призывал крушить станки, но наоборот призывал увидеть в технике нечто, заслуживающее хорошего отношения к себе со стороны человека.
Кроме того, небольшое рассуждение о технике есть у Левинаса, в его комментариях к талмудическим текстам. Как известно в Библии колдовство осуждается, но в одном из текстов есть эпизод, в котором несколько достопочтенных рабби творят некие обряды для создания молочного теленка для того, чтобы использовать его в жертвоприношении. Если говорить на современном языке речь идет в принципе о создании искусственного мяса. Левинас комментирует этот эпизод следующим образом. Он говорит, что если рабби сделали это не ради власти, а ради соблюдения моральных заповедей, то подобное вторжение в природные процессы возможны.
Когда субъект становится инстанцией достоверности, он утверждает свободу, но когда теряется ограничение, человек теряет себя. Проблема не в самой технике, но в потерянных человеком ориентирах.
Ортега-и-Гассет «Рассуждение о технике».
В соответствие с рассуждениями Ортеги все современные рассуждения о технике отличаются легкомыслием, которое он видит в утверждении, что техника – это совокупность средств для удовлетворения потребностей.
Подобное понимание ведет к тому, что техника представляется как нечто естественное. Для разъяснения своей позиции Ортега предлагает проанализировать ситуацию удовлетворения человеком своей потребности и отличие человека от животного в этом аспекте. Животное удовлетворяет потребность если есть подобная возможность. Если такой возможности нет, то животное погибает. Человек же способен на деятельность для удовлетворения своей потребности. Но сама по себе деятельность не даст удовлетворения потребности. Кроме того, для занятия деятельностью необходимо отвлечься от удовлетворения потребности. Человек в отличие от животного может отвлекаться от своей потребности. Вследствие чего человек может ставить себе любые цели и осуществлять деятельность. Это означат не просто отвлечение от потребности, но и освобождение от него. Поэтому человеку необходимо только излишнее. Безусловно человеку необходимо удовлетворять свои потребности, но делая это он может делать и то, что не совпадает с объективными условиями своего существования. И эти естественные условия человек рассматривать как то, что необходимо преодолеть, поскольку их человек не рассматривать как человеческие условия существования.
Техника орудие прогрессирующего освобождения о того, что человек не признает конститутивными элементами собственного существования. Человек преобразует условия существования, помещая между собой и природой мир искусственных артефактов. Как следствие он преобразует и собственную природу и природу, окружающую его. Человек рассматривает свое существование как человеческое тогда, когда он освобождается от необходимого, когда может свободно выбирать свою собственную сущность. Кроме того, человек хочет быть собственным проектом. Он хочет реализовать его, как следствие ему необходимо освобождение, которое и дает техника. Но есть ли пределы подобного трансформирования себя? Особенность современной техники состоит в том, что она не ставит перед человеком пределов.
В истории человечества, были разные проекты человека и, следовательно, разные техники. Но современная техника приводит к ощущению опустошения. Но это же указывает на то, что человеку важна проблема освобождения, которая превратилась в свою противоположность при исчезновении необходимости. Человек начинает ощущать себя как проект со стороны техники. Человек попал в ситуацию зависимости от того, в чем видел средство освобождения.
Философия техники должна быть концепцией человеческой деятельности, но развивается она в терминах опредмечивания (в чем обнаруживаются черты, разоблаченные Хайдеггером). Концепция опредмечивания – это концепция, согласно которой существует субъект, чья деятельность рассматривается как опредмечивание в пустом объекте способностей и намерений человека.
Но в каких направлениях можно модифицировать эту схему?
С точки зрения Сокулер не надо ставить вопрос об универсальной концепции человеческой деятельности, поскольку проблема ее существования перекликается с точкой зрения М. Фуко на природу человека. С точки зрения Фуко понятие человек – это продукт определенной эпохи, который исчезнет в следующей эпохе. Если мы рассмотрим теорию человеческого действия с позиции, что человек – это продукт определенной эпохи, то теория человеческого действия возможна только как теория исторически определенного человеческого действия.
Человеческая деятельность – это не есть просто опредмечивание, это вторжение в действительность, которая выступает в качестве пассивного материала, реагирующего на подобное вторжение. Следовательно необходимо понятие последствий человеческих действий. Но человек не способен осознать отдаленные последствия своих действий – это метафизическая конституента. Кроме того, нельзя говорить о единичном понятии субъекта, как если бы существовал единый субъект. Каждое действие субъекта настигает последовательность действий иных субъектов. И современный субъект – лишь частичный деятельно, один из многих действующих. Деятельность субъекта – часть деятельности, которую не он организовал и цели, которые не он поставил. Поэтому вопрос об отдаленных последствиях приобретает особую важность.
Но кто ставит цель?
В современном обществе процесс приятия решений тяготеет к анонимности, все менее понятно почему и к то принимает те или иные решения, т.е. по сути дела имеет место отчуждение человека от принятия решений, касающихся непосредственно его. Следующий момент, если брать технические действия человека, тони имеют вид универсальных, воспроизводимых, методически организованных, последовательных действий. Но человеческая деятельность не всегда имела подобные характеристики. Когда то он существовала в виде умения ремесленника (часто невоспроизводимой). Когда-то она опиралась на секреты, передаваемые в процессе обучения, при личном контакте.
В этом моменте выражено изменение отношения к природе. Современной технической деятельности может быть обучен большой класс людей, в следствие того, что природа состоит из процессов и веществ, расчленяемых, воспроизводимых и заменяемых.
Современная техника складывается в 18 веке, когда появляются первые машины. Согласно Фуко тогда же складывается и современный тип власти. Как следствие – неизбежность связи власти и техники.
Эта тема была отражена уже в «Закате Европы» Шпенглера. Так фаустовская душа современной западной цивилизации представляет собой соединение воли к власти и техники. Нечто похожее можно найти и у Хайдеггера, поскольку техника дает господство над природой.
Обращение к этой идее М. Фуко позволяет подчеркнуть другой момент. Тема власти над природой связана с темой власти человека над человеком.
Согласно Фуко с 18 века складывается новый типа власти. Если раньше она воплощалась в фигуре суверена, то теперь она анонимное отношение пронизывающее общую структуру общества. Если раньше она должна была являть себя, то теперь она оправдывает свое существование тем, что пронизывает все поры общественного организма, осуществляет непрерывное управление всеми процессами. Средневековый суверен должен был являться народу, подтверждая собственный статус, карая преступника, суверен карал его за нарушение прав суверена, вследствие этого наказания были крайне жестокими. С 18 века складывается иной тип власти и Фуко иллюстрирует этот процесс посредством рассмотрения изменения тюремных практик. Если в предыдущие эпохи наказания представляли собой красочные спектакли, то теперь все исчезает и появляется единый универсальный институт наказания – тюрьма. Но что же произошло? Фуко настаивает на том, что смягчения нравов не произошло, но сложился иной дискурс власти. Этот процесс обнаружился и в иных сферах – образование (закрытые интернаты); армия (казармы и зареет на самовольное оставление части); промышленности (огромные, огороженные промышленные зоны). Для чего же это? Можно объяснить это необходимостью контроля и заботы о больших массах людей и эффективности их труда. Эту власть Фуко называет дисциплинарной властью (власть, которая вне поля зрения, но контролирует все и вся), которая обладает специфические технологии власти. Становление и утверждение этой власти произошло в период промышленной революции. Поэтому все, что относится к технике связано с отношением власти и господства. Дисциплинарная власть вырабатывает из человека субъекта определенного вида (субъекта преданного), субъекта такого, как его мыслит философия (субъекта рационального), он формируется как подданный механизмов власти, очень разнообразных техник.
Для этих целей служит и сама организация пространства – оно огорожено, приспособлено для выполнения определенной функции, оно организовано так, чтобы можно было постоянно следить за человеком, который находится в нем. (Идея бентамовского паноптикума).
В 17 веке распространяется идея, согласно которой человек от бога имеет призвание. Человек поставлен в мире и богом, и, как следствие, он должен выполнять функцию бога на Земле. Эта идея – своеобразное оправдание современной техники.
В «Рождении тюрьмы» Фуко описывает процесс развития власти в обстоятельной замкнутой монотонности. Несмотря на то, что присутствует тенденция к разграничению, тем не менее контроль осуществляется не только в пространстве, но и посредством различных уставов. Власть контролирует не процесс, но и человека, который осуществляет этот процесс.
В подобных условиях власть формирует человека способного на рациональное воспроизведение расчлененных технических действий.
Следовательно человеческие действие не есть метафизическая данность. А так как отношение власти присутствуют изначально, то нет ничего удивительного в том, что человек становится зависимым от техники. Здесь необходимо видеть целый процесс, человек технический – это человек, вымуштрованный в инструментах контроля. Но одновременно техника освобождает человека от борьбы за существование, создает ощущение свободы. В то же самое время она вызывает страшное чувство одиночества и потерянности. Она порождает огромные проблемы.

Гносеологические проблем техники и философии техники.

Если посмотреть на литературу, в которой обсуждается гносеологическая составляющая философии техники, то мы увидим, что эти дискуссии содержаться в работах людей имеющих опыт производственной деятельности.
Следует отметить, что и сама философия техники появилась в рамках союза немецких инженеров (созданного в Германии в 1856 г.). В период празднования в 1956 г. столетия союза, была создана научная группа по исследованию человека и техники.
Сами создатели философии техники Капп и Десауэр были тесно связаны с союзом инженеров.
Этому можно найти объяснение: Оно заключается в необходимости самоутверждения в определенном социальном статусе. Мы в нашей философской традиции привыкли обсуждать проблему «эпистемы», как чистого непрактического знания. Эта традиция зародилась еще в античности. Вспомнить хотя бы Платона и его деление на чистое и практическое знание. Однако у Платона нет противоречия между этими двумя сферами, поскольку даже возвышенное знание может быть практически полезно.
В начале XIX в. идея возвышенного знания как чего-то превосходящего знание практическое нашла вое отражение в идее Университета развитой Вильгельмом фон Гумбольдом и реализована в ходе создания Берлинского университета. Потом она в особой организации немецкой гимназии. Идеи Гумбольда были обусловлены идеалами немецкого идеализма. Идея университета состояла в том, что образование должно было формировать идеального человека. Однако эта идея исключала идею функциональной полезности. Как следствие образование финансировалось исключительно государством. Краеугольный камень обучения, оно должно осуществляться посредством научного исследования. Профессор университета – это прежде всего исследователь, знания, которые он добывает в процессе исследования н и передает студентам, кроме того он предает навыки ведения исследования. Но несмотря на это сама идея исследования это прежде всего идея незаинтересованного научного исследования, руководимое любовью к истине, а не извлечением прибыли. Именно посредством нее и формируется человеческий дух.
Гносеологическим следствие подобного подхода стала философия математики, которая создана вследствие увеличения строгости науки, что породило парадоксы теории множеств.
Однако сам процесс увеличения строгости тесно связан с институциональной организацией немецкого университета.
Одновременно с университетами создаются технические учреждения. Они ориентированы на стандарты научности, но все же институциональное разделение состоялось и техническое знание получило статус второразрядного. У этого разделения есть и институциональные аспекты, так немецкие технические институты только в конце XIX в. получили право присуждать собственные докторские степени.
Следовательно, совершенно мотивировано, что союз немецких инженеров с одной стороны поощрял создание самостоятельных технических исследований (как следствие появился имперский физико-технический университет), с другой стоны появляется идея, что техника заслуживает философского осмысления.
В работе Ф. Десауэра «Философия техники» (1927), аппарат немецкого идеализма используется дл доказательства того, что с помощью техники человеческий дух сопричаствуется божественному творению. Обращаясь к проблеме техники Десауэр замечает , что проблемы гносеологии и социологии техники тесно связаны, поэтому сложно отличить одну от другой, вследствие чего основная проблема состоит в том, инженерная деятельность требует собственных знаний и нельзя понимать инженерное знание, как приложение чистой науки к практической деятельности.
Другой философ техники А. Ридлер обозначил следующие пункты отличия инженерного и чистого знания: 1) развитие техники не всегда опирается на научные достижения; 2) часто развитие техники осуществляется в отсутствие необходимых знаний по созданию определенных механизмов, следовательно, инженеры должны самостоятельно вести научные изыскания; 3) инженеры учатся брать комплекс условий так, как их создала природа, ученый же образует абстракции
Следовательно приходит к выводу Ридлер инженерное знание не приложение чистой науки. Инженер знает, что его знание всегда вероятно и его задача оценить ошибку. Но все же его основная деятельность состоит в том, чтобы приноровить знании к конкретным условиям, что подразумевает оценку приблизительности, а сделать это сложно, поскольку оценить значит принять во внимание границу познания. Точное мышление – это подход к жизни как к вечной абстракции. Вероятно речь здесь идет об аристотелианском противопоставлении фронесис- эпистема. Добродетель находить точную меру между крайностями. Эта способность носит название рассудительности и связана с ситуативностью.
В 1940 г Теодор фон Карман прочитал доклад «Заметки о математике с точки зрения инженера», в котором он критикует современную математику. Математика – это создание, с которым человек не может управиться. Когда то математики и техника, замечает Карман, шли рука об руку. Сейчас же математики все более стремятся к логической строгости, вследствие этого математическая тория все более формализуется. Это порок современной математики, поскольку строгость стала самоцелью и математики стали исследовать функции, которые не наблюдаются в реальности. Инженеры же рассматривают математические функции как имеющие физическую интерпретацию. В этом и состоит противопоставление математики и инженерии.
Кроме того, часто инженерное знание используется для объяснения различных частичных эффектов и их разработки, что неприменимо к чистому знанию.
В этой связи можно вспомнить методологию неокантианства. Оно похоже и на генерализующее и на индивидуализирующее знание. Это знание как достичь определенного результата, построить артефакт, а не что такое знание.
Все это ведет к превосходству инженерного знания над естественно-научным.
Главный тезис Кармана – инженерное знание предполагает применение результатов науки, оно направлено на решение проблемы как сделать так, чтобы получилось. Следовательно, если инженер при решении проблемы выдвигает пробное решение, которое не работает, он отбрасывает это решение. Но в реальности все сложнее, так как решение задачи имеет иерархическую структуру. Процесс пробных решений и отбрасывания известен еще с Поппера, но в сфере чистой науки отбрасывание происходит не всегда, так как там присутствует понятие теоретической нагруженности, Следовательно, ученые будут работать с некоей теорией пока возможно. Отсюда принцип упорства, который заключается в том, что если выдвигается гипотеза, и она оправдывается экспериментами, то ее можно развивать далее, пока не удастся объяснить все несовпадения.
В инженерном деле все не так, там либо работает, либо нет. И если не работает то, отбрасывается без сожаления, поскольку инженерное решение должно удовлетворить заказчика.
Когда выдвигается гипотеза, она включается в некоторую целостность, в которой может не быть фактов независимых от науки, поэтому развитие науки происходит сменами, и сменяющие друг друга теории несоизмеримы, поскольку меняются понятия, методы и т.д. Однако проблематичным становится понимание прогресса. Т.к. наука занимается объяснениями, а техническое знание рецептами, которые устойчивее, то Карман вполне имеет право утверждать превосходство технического знания над естественно-научным.
Однако и технические решения люди пересматривают.
Интересно, что проблемы истинности научного знание после работ постпозитивистов не стоит, а стоит проблема успешности, как следствие взгляд обращен на техническое знание.

Соотношение истории науки и философии науки.

Общеизвестен афоризм Лакатоса, согласно которому история науки без философии науки слепа, а философия науки без истории науки пуста. Это перефразировка Канта. Исходя из данного афоризма можно предположить, что эти две дисциплина одно и тоже, но в реальности это две совершенно различные дисциплины.
По Лакатосу философия науки может помочь осуществить рациональную реконструкцию определенного периода истории науки, в более или менее понятной форме представит акторов и цели движения научного исследования. Подобное осмысление истории науки через философию науки Лакатос называл внутренней историей науки и она отличается от истории науки, которая не укладывалась в рамки рациональной реконструкции – внешней истории науки.
Наиболее яркий пример внутренней истории науки продемонстрировал Б.М. Кедров, который осуществил рациональную реконструкцию истории химии с помощью философии Гегеля. Например, триада Гегеля: количество-качество-мера, интерпретировалась в истории химии следующим образом. Количество – химия XVIII века, когда химики занимались качественными исследованиями. Количество – химия XIX века, и популярное тогда направление исследований – химия газов, – которое базировалось именно на количественных исследованиях. Мера – химия XX века и главное направление атомистическая теория, которая связала вместе два предыдущих периода. Для реконструкции истории химии XIX столетия Кедров использовал другую триаду: состав – свойство – структура. Т.е. сначала химики изучали состав химических элементов, затем свойства, которые те проявляют в химических реакциях. Наконец перед ними встал вопрос почему химические элементы с одинаковым составом по разному реагируют в одних и тех же реакциях – это подтолкнуло химиков к исследованию структуры элементов – совокупности связей в молекулах элементов, что привело к открытию полимеров.
Да и сам Лакатос осуществлял рациональную реконструкцию в математике, выделяя программы обоснования математики (логицизм, интуиционизм и т.д.).
Но, как мы знаем, помимо внутренней истории науки есть и внешняя история науки, поэтому изложение науки в ее рациональной реконструкции всегда было несколько усеченным.
Поэтому нам необходимо знать, что философия науки и история науки большую часть периода своего существования развивались независимо друг от друга, и пересеклись лишь однажды в работах Лакатоса и Поппера, затем же они опять разошлись.
История науки имеет долгую историю, более долгую, нежели философия науки, за время которой сформировалось несколько жанров, которые использовались для написания книг по истории науки.
Хотя первая же кафедра по истории науки возникла во Франции в 1882 г. Первые работы по истории науки были написаны в XVIII веке.
Первый жанр книг по истории науки – «Дисциплинарная история науки».
Это книги Монтукла «История математики» во Франции и Гмелина «История химии» (1797-1799). Эти книги датируются концом XVIII века. Но это не просто книги по истории науки, это книги по истории данных областей знания. Это своего рода обзоры истории данных областей науки.
В XIX веке возникает «Общая история науки».
Ярким примером этого жанра является книг В. Уэвелла «История индуктивных наук» в 3-х тт. СПб, 1867. Как известно XIX век – век индукции. Именно тогда публикуется книга Милля «Система логики силлогистической и индуктивной». По сути дела, все естественные науки считались индуктивными науками. И здесь мы можем увидеть влияние философии науки на историю науки, поскольку обозначение естественных наук как индуктивных выражало представление о науке того времени.
Чуть позже появляется еще один жанр – «Всемирная история науки», который охватывает историю всех наук в их взаимосвязи.
В этом жанре написаны книги Даннемана «Всемирная история науки». В XX веке этот жанр не угас, и книга Дж. Бернала «Наука в истории общества» (50-е гг. XX в.) яркий тому пример. В России П.П. Гайденко писала книги в этом жанре «Эволюция понятия наука» в 2-х тт. (80-е гг. XX в.), в 2002 г. вышла ее же книга «История новоевропйской философии в ее связи с наукой».
Однако теперь вряд ли кто отважится писать подобные книги, поскольку уже в XIX веке наука приобретает дробный характер и специалисты в одной области науки с трудом понимают своих коллег из других областей. Вот почему написание всемирной истории науки почти непосильная задача.
В XIX веке возникает жанр – «Научная биография». Это один из наиболее развитых жанров историко-научных исследований.
Одна из первых научных биографий – книга Араго «Биографии астрономов, физиков, математиков и механиков» (перв. четв. XIX в.).
По сути дела крупные историки и историки науки часто пишут книги в этом жанре. Наиболее яркий пример – книга химика, лауреата Нобелевской химии в области исследовании катализа В. Оствальда «Великие люди». Но здесь есть опасность субъективизма. Поскольку, как известно, Оствальд придерживался учения энергетизма, т.е. был тем, кто полагал единственной существующей субстанцией – энергию, то и свою книгу «Великие люди» он написал о тех, кто развивал данное понятие. (Более мягкую форму энергетизма исповедовал Геймгольц, для которого существовало две субстанции масса и энергия).
В настоящее время, научные биографии также довольно популярный жанр. Очень много книг напечатано в серии «Жизнь замечательных людей», но, к сожалению, довольно часто в этой серии имеют место присочинения авторов, которые не имеют отношения к реальности. Образцовой же книгой по истории науки в «ЖЗЛ» можно считать книгу Карцева «Максвелл», неплохая книга Леопольда Инфельда «Эварист Галуа».
Кроме того, есть еще серия «научные биографии», они не столь увлекательны как книги «ЖЗЛ», но отвечают всем стандартам истории науки.
Стандарты истории науки: 1) Следования фактам, т.е. публикациям, переписке, рукописям; 2) Если же присутствует вымысел автора, то он заранее оговаривается.
Следующий жанр – «Наука Востока», т.е. работы по науке стран востока Египта, Вавилона, Индии.
Такова книга Нейгебаура «Точные науки в древности».
Еще есть жанр – «История научных проблем».
Уитеккер «История теорий эфира и электричества», эта книга посвящена истории одной из проблем физики, но не физике вообще.
В математике такой книгой можно считать книгу Медведева «История понятия функция».
Жанр – «История отдельных периодов развития науки».
В книге Вольфа «Наука XVIII века» нашло отражение того, что делалось в науке в XVIII веке.
Б.М. Гессен (расстрелян в 1936 г. за учатие в философском кружке на физическом факультете МГУ) «История ньютоновской механики и ее социально-экономический контекст». В 1933 г. Гессен съездил в Англию, где сделал доклад, который и лег в основу этой книги.
Несколько позже Гессена известный социолог Р. Мертон издал книгу «Наука, техника и общество в Англии в XVII в.». Не исключено, что именно доклад Гессена спровоцировал Мертона на написание данной работы. Но если Гессен во главу угла ставил экономические отношения и пытался экономическими процессами объяснить развитие науки, то Мертон обращается к религиозному фактору и эмпирически доказывает, что науку развивали либо пуритане, либо сочувствующие им. Кроме того, именно стандарты пуританской этики сформировали тот образ науки, который мы сейчас знаем.
Наконец есть жанр «Мемуары».
Поскольку современная российская наука носит геронтологический характер, то мемуары нынче модны. Среди подобных книг можно отметить книги А, Сахарова «Воспоминания» и Е.Л. Фрейнберга «Эпоха и личность».
Что же дает история науки?
Ученому она дает чувство самосознания и самопонимания, научную перспективу, формирует научное мировоззрение, причем не путем схем, а наглядных примеров, рассказов. Человеку же далекому от науки она рисует образ науки, но не односторонний и схематичный, но живой, как сферы где действуют реальные люди с реальными чувствами.
Отличие истории науки от философии науки.
Широко известно разделение неокантианцев на науки о природе и науки о культуре. История науки – это, безусловно, гуманитарная наука, она оперирует историческими событиями. Но тот, кто хочет осуществлять исследования в истории науки должен владеть категориальным аппаратом и языком той науки, о которой пишет. Но история науки не устанавливает факты, как это делает философия науки, она их описывает. Но все же история науки должна быть строгой, строгой в смысле фактов об единичном .

Социальный констуктивизм.

В современном социальном конструктивизм можно выделить четыре программы:
1. «Сильная программа в социологии знания» Блура.
2. «Материальная культура экспериментирования» П. Галисона.
3. «Феминистский эмпиризм» Э. Андерсон.
4. «Лабораторная жизнь» Б. Латур.

Всем этим направлениям свойственно:
1. Изменилась сама ценность философского исследования. Если раньше философы науки изобретали схемы развития науки, а реальная наука служила лишь поставщиком примеров для этих схем (Кун, Лакатос, Поппер). То представители социального конструктивизма начинают с изучения реальной науки, а из нее выводятся философские схемы.
2. Социальные конструктивисты отказываются от имманентных механизмов описания научного знания. Т.е. знание само по себе теряет статус исключительности, для которого характерно утверждение самостоятельного существования научного знания.
3. Знание предстает социально детерминированным, оно конституируется социальными отношениями.

Социология науки существовала давно, но он играла вспомогательную роль. Однако, в социальном конструктивизме социология науки заменяет собой историю науки.

Характеристика программ:
1. Программа социологии знания идет от Мангейм, но для него задача социологии знания – проанализировать мышление в терминах социологии. Мангейм выделяет 3 типа мышления: прагматическое (мышление конформиста), идеологическое (мышление консерватора) и утопическое (мышление революционера).
Но современное возвращение к социологии знания связано с именем Блура. Но сам Блур ссылается на статью 1971 г. Пауля Формана «Веймарская культура, причинность и квантовая механика (Адаптация немецких физиков и математиков к чуждому интеллектуальному окружению) (1918-1927)». В данной статье было проанализировано взаимоотношение между наукой и социальными процессами в Веймарской Германии. Особенность после военной Германии состояла в расцвете философии жизни и гуманитарных наук. Но, с другой стороны, именно в это время появилась квантовая механика. Интересен факт, что в концептуальный аппарат квантовой механики введено понятие наблюдателя, что отличает ее от классической физики, который изучает объективный мир, как он существует без человека. Квантовая же механика, в ее стандартной интерпретации, хорошо ложится на математический аппарат, но, при этом, необходим наблюдатель, который бы фиксировал те изменения, которые присутствуют в физическом процессе.
Важную роль в подобном развитии квантовой механики сыграла философия жизни, предполагающая независимость человеческой жизни от объективных законов мироздания.
По сути дела сильная программа в социологии знания предполагает рассмотрение проблемы взаимоотношений интеллектуального окружения и процесса формирования научного знания.
2. Материальная культура экспериментирования близкий к марксизму подход. Данная программа предполагает демонстрацию того, что содержание знания определяется технологией эксперимента. Конечно, они предполагают, что подобная зависимость возможна лишь в определенных пределах.
Любимые примеры марксистов следующие: 1) закон рычага дал основу для открытия законов статики; 2) паровая машина привела к открытию второго закона термодинамики, когда инженер Карно попытался повысить коэффициент полезного действия паровой машины он и открыл этот закон.
Галисон же проанализировал историю двух важных для физики XX в. приборов: 1) Пузырьковая камера, которая дает картинку и, следовательно, фиксирует события; 2) Счетчик Гейгера, который лишь фиксирует цифры и, следовательно, дает статистику. Пузырьковая камера была разработана Вильсоном, который был метеорологом и, наблюдая конденсацию паров воды вокруг заряженных частиц, разработал принцип, который и реализовал в создании пузырьковой камеры.
Другой пример: Эйнштейн после окончания политехнического института работал в патентном бюро. Большинство исследователей творчества Эйнштейна считают этот период потерянным временем в жизни великого физика. Но, как раз в этот период до 1905 г., года опубликования статей Эйнштейна, посвященных теории относительности, через патентное бюро проходили патенты на электрическую синхронизацию часов, т.е. в центре практических исследований стоял вопрос о времени, а этот же вопрос является центральным и в теории относительности.
3. Критика истории науки и философии науки с точки зрения феминизма. С точки зрения представителей данного направления теория – репрезентация мужского начала, а чувственные данные – женского. Теория в классической философии науки стоит над чувственными данными, кроме того, чувственные данные считаются нагруженными теоретически. Это никуда не годится.
Содержательная часть состоит в двух понятиях: интеллектуальный авторитет и интеллектуальный труд. Понятие интеллектуального авторитета связано с авторитетом не человека, но определенной программы, предполагающей свой язык. Выделяя интеллектуальный авторитет, мы выделяем и определенную парадигму. Когда мы связываем интеллектуальный авторитет с парадигмой, мы не показываем, что первично, что вторично. Мы лишь фиксируем существовании этих явлений, а анализируя их мы можем многое понять в истории науки.
Например, в послевоенные годы в СССР была принята программа работы над проблемой автоколебаний. А.А, Андронов создал это слово, оно получило огромный авторитет в науке. Так, программа русского лазера в 50-е гг.возникла как программа исследования автоколебательных систем.
У Куна все парадигмы одинаковы, но вводя понятие интеллектуального авторитета мы можем соизмерить эти парадигмы в зависимости от их влиятельности.
4. Программа «Лабораторной жизни» предполагает исследования взаимоотношений людей внутри коллектива лаборатории и как данные взаимоотношения влияют на конструирования научных фактов. Интересно, что данное направление использует гуссерлианское понятие «жизненный мир» для характеристики ситуации лабораторной жизни.

I. 1. Аристотель определял истинное как «Истинно мыслит тот, кто мыслит разделенное разделенным, а соединенное соединенным», то есть мыслит соответственно знание реальности. Мысленно соединять соединенное в реальности и разделять разделенное – мыслить истинно, следовательно, истина – соответствие помысленного реальному.
Но действительность не дается независимо от знания, действительность всегда дана в знании =» мы всегда сопоставляем знание со знанием. Возьмем к примеру выражение «Снег бел» – это некое знание. Оно истинно если снег в действительности бел, но чтобы определить истинность его мы должны познать явление, то есть сопоставить знание со знанием. (проводим эксперимент и получаем некое знание).
2. Когерентная концепция. Если концепция Аристотеля была корреспондентской концепцией истины, то концепция Гегеля – когерентная концепция истины. Когерентная концепция определяет истину как вписанность предложения в некоторую систему знания, т.е. это свойство самого знания, которое состоит в согласованности. Гегель: «Слова истинный художник понимаются в смысле соответствия понятию, а не знания действительности». Но понятие, по Гегелю, это вся система знания, то есть быть понятием – быть вписанным в систему знания. Однако возникают вопросы, что есть сама система знания и каковы правила включения в нее.
3. Истина и практика. Основные представители прагматизм и марксизм. Марксизм – на практике человек доказывает истинность своего мышления. Однако использование практики как критерия истинности вызывает свои трудности. Необходимо ответить на вопрос: что есть практика и каковы ее критерии? В марксизме практика связывается с революционными преобразованиями общества. Однако это теоретические категории, которые применяются к понятию «истина», т.е. опять же теория определяется через теорию. С другой стороны, истинное не всегда работает на практике. Рассмотрим 2 теории электричества: Ломоносова и Этенуса. Ломоносов хотя и рассматривал электричество как движение частиц (что истинно), но рекомендовал не заземлять громоотводы, поскольку полагал, что движение частиц в металле должно замедлять и гасить движение частиц в воздухе. Этенус же рассматривая в качестве источника электричества некую электрическую жидкость (что ложно), рекомендовал заземлять громоотводы для того, чтобы электрическая жидкость стекала в землю.
Прагматизм. Один из его основателей У. Джемс определял истину как процесс приятного вождения по опыту. Т.е. истина – то, что даст возможность с большим успехом переносить жизнь и организовывать опыт. Идея Джемса – плюрализм истины, но в науке эта идея не применима.
4. Конвенционализм. Его основатель Анри Пуанкаре «Наука и гипотеза». Рассматривая историю формирования неевклидовых геометрий, Пуанкаре утверждал, что геометрия не может быть истинной, она может лишь быть более или менее удобной. Подобный подход он переносил и на законы природы, полагая, что они истинны в силу нашего решения. В качестве примера приводится логическая структура Субъект-Предикат. Определение – это С-П структура, оно не может быть истинным или ложным, мы лишь выбираем терминологическое обозначение путем нашего решения, которое и приобретает значение «истины» или «ложности». Научные законы – это те же, но скрытые определения (tg F = sin F/cos F – определение, tg F – sinF/cos F = 0 – скрытое определение).
5.Истина по Тарскому. Тарский занимался: определением истины и ее критериями; В соответствии с его подходом истина может относится лишь к предложениям-суждениям, то есть предложениям структуры C-П. То есть когда мы говорим об истинности или ложности некоего высказывания, мы должны иметь строго сформулированное предложение.
Тарский определил понятие истины для формализованных языков, связав понятие истины с понятием выполнимости. Определение: ?x (x«0) – выполняется для действительных чисел, но не натуральных.
Определение истины для Тарского – «P» – истинное, если и только если P. Это определение предполагает разделение на объектный и метаязык. Метаязык – язык созданный для исследования объектного языка.
«Снег бел» (метаязык) – истинно, если и только если снег бел (объектный язык).
Понятие истины Тарского продуктивно, поскольку оно позволило решить некоторые проблемы. Но некоторые жалуются на его сложность, но понятие истины также сложно и либо необходимо его принять, либо отказаться от него.
Поппер выдвинул принцип правдоподобия – истинное содержание предложения (теории). Хотя, по Попперу все теории ложны, но в них есть истинное содержание, оно говорит сколько в теории содержится истинного содержания. Все теории обречены на ложность, но и ошибочные теории можно классифицировать в соответствии с их истинным содержанием и для этого Поппер использует понятие истины, выработанного Тарским.
II Сначала ответим на вопрос: Что такое теория? Теория – логически связанная система предложений и понятий. В ней есть фундаментальные предложения и понятия. И производные предложения и понятия, основанные на базе фундаментальных. В мире существует множество теорий, но можно ли говорить об их истинности.
Существует три позиции по этому вопросу.
1.Феноменализм. Представители этого направления отказываются применять понятие истины, т.к. теория – описание эмпирических фактов. Она просто их описывает требование ее истинности – излишнее требование.
Основатель этой позиции Э.Мах, который полагал, что задача науки – описание мира в его элементах. Что такое элемент? Элемент – то, что сохраняется при преобразовании Субъекта и Объекта. Это инвариант бытия. Пример инварианта бытия – наши ощущения. Поэтому цель науки – описание мира максимально приближенного к нашим ощущениям. Мах утверждал, что хорошая теория должна давать описание мира в его элементах. Подобная позиция дала возможность науке конца XIX века найти новые ориентиры. Но более полная разработка позиции Маха в «Венском кружке» выявила и слабость этой позиции – принцип несводимости к ощущениям. «Венский кружок» апишел к пониманию теории как дедуктивной системы. Они выявили в теории 2 уровня 1) нижний – описание фактов и 2) верхний, который не описывается фактами. Их связь осуществляется посредством дедукции.
Но позиция Маха не ушла. Ее в наше время развивает Баг ван Фраагин. Он выдвинул теорию «спасения явления», т.е. описание явлений, фиксации их в языке. Не обязательно, чтобы язык описывал исключительно ощущения, но смысл – дать модель явления. Т.е. «спасение явления» – его моделирование. Ван Фраагин четко артикулирует свою позицию против понятия истины. Ведь смысл теории в фиксации явления, но не в соответствии реальности. А значит понятия адекватности и истинности сопоставимы. Для теории достаточно быть адекватной, т.е. быть похожей на явление. Однако эта позиция не объясняет почему одна теория развивается, а другая нет.
2. Инструменталистская позиция. Теория – инструмент предсказания. Эта позиция не предполагает оценку на истинность или ложность, но лишь на удобно и неудобно. Эта позиция выражена Р. Райхенбахом «Опыт и Предсказания». Эта позиция быстро сошла на нет, поскольку она ставит во главе угла предсказание, но ведь необходимо и объяснение.
3. Реалистическая позиция. Теория – конструкция, которая должна соответствовать действительности, т.е. быть истинной или ложной. В западной литературе не используется термин материализм, вместо него используется термин реализм. Материализм предполагает существование объективной реальности, которая имеет свои атрибуты (т.е. реальность имеет характеристики субстанции). Для реализма существует лишь объективная реальность. Безусловно, материализм – объективная позиция, но он оказывается в положении обороны в отношении науки, т.к. если материя – субстанция, то каковы ее свойства, если она имеет структуру, то какую? Ответы на эти вопросы, в рамках материализма носят априорный характер, а наука плохо уживается с априорными представлениями. Поэтому остается реализм. Его позиция – имеется теория, которая является некоторым соответствием реальности. Плюсы этой позиции: 1) Она позволяет оценивать теорию на истинность и ложность; 2) Теория обладает функцией объяснения. Ее минусы: 1) Если мы говорим о соответствии теории реальности, то мы говорим о существовании отношения А-B, которое существует как в реальности так и в теории =» должно существовать не в одной теории, но во всех, а это может затормозить развитие науки.

Имре Лакатос (1922-1974)

Основное произведение «Фальсификация и методология научно исследовательских программ» (1968).
Лакатос полагал, что попперовский фальсификационизм является наивным, поскольку требования Поппера никто из ученых не будет реализовывать. Они предпочтут спасти свою теорию, а не отказаться от нее. Кроме того, ученые не будут делать рискованные предсказания, если это должно привести к отказу от теории.
Лакатос также придерживается исторического подхода, по его мнению, перефразируя высказывание Канта, «Философия науки без истории науки пуста; а история науки без философии науки слепа».
Сущность его концепции:
Лакатос вводит понятие исследовательской программы. Исследовательская программа – последовательная серия сменяющих друг друга теорий, объединенных базисом принципов и общими чертами.
Ее состав:
Ядро – совокупность конкретно-научных и онтологических допущений, принимающихся конвенционально. Оно неприкосновенно, его нельзя опровергнуть, так как это ведет к разрушению научно исследовательской программы.
Предохранительный пояс – вспомогательные гипотезы, воспринимающие опровержения. В ходе развития программы меняется именно он.
Негативная эвристика – совокупность правил, отклоняющих стрелы опровержения от ядра в защитный пояс.
Позитивная эвристика – совокупность правил, помогающих перестроить теории после ее опровержения. Ее основная функция – ориентировать ученых в океане эмпирических аномалий.
Любая выдающаяся теория зарождается, развивается и умирает в океане эмпирических аномалий.
Исследовательская программа, теряя предохранительный пояс, держится за ядро и позитивную эвристику.
Главной отличие от Куна – отрицание монополии. Вся история науки – борьба исследовательских программ, прогрессивность которых мы можем оценивать только в связи с их оппонентами.
Развитие в рамках одной программы – коммулятивный процесс (процесс постепенного накопления), смена программ – революционный процесс.
Гносеологические основания – конвенционализм в принятии программы. Поэтому концепцию Лакатоса иногда называют – революционный конвенционализм.
При каких основаниях принимают программу: Это, прежде всего, ее прогрессивность. Она прогрессивна пока ее теоретический рост предвосхищает эмпирический. Когда она начинает дегенерировать, то есть объяснять только существующие факты, исследовательская программа погибает. Но даже дегенеративную программу нельзя уничтожать, необходимо дать ей период оправиться. Лакатос не уточняет, до каких пор необходимо держаться за исследовательскую программу, что значительно ослабляет методологическую эффективность его концепции.
Замечания в адрес Лакатоса: 1) отсутствие момента синтеза программ, при декларируемой их борьбе; 2) отсутствие критерия преемственности программ.

Однако в позиции Поппера есть свои проблемы:
1. С точки зрения Поппера чисто экзистенциальные высказывания должны быть исключены из науки, однако в самой науке из очень много и они находят свое подтверждение достаточно часто (например: предсказание новых химических элементов в таблице Менделеева). В итоге Поппер пришел к выводу, что чисто экзистенциальные высказывания могут быть сохранены в науке, если не уменьшают ее фальсифицируемость. Примечательно, что известный методолог науки Гемпель показал, что в механизм фальсификации входят чисто экзистенциальные высказывания.
2. Тезис Дюгема-Куайна, согласно которому в силу системного характера проверки научной теории принцип фальсифицируемости не может быть реализован. То есть при проверке теории можем ли мы с уверенностью сказать, что вывод о ее фальсифицируемости делается именно из анализа этой теории. Это связано с тем, что в любой теории реализуется правило соответствия и много чего еще, кроме того каждая теория связана с иными теориями, и если теория фальсифицируется то неизвестно, фальсифицируется ли сама теория или входящие в нее элементы.
3. Связь науки с рискованными предсказаниями. Выполняя этот завет, Поппер отбрасывает теорию Дарвина как ненаучную, поскольку она не предсказывает, а объясняет.
4. Сама попытка оценивать научною теорию только по принципу ее взаимоотношения к фактам ошибка, поскольку научная теория оценивается через ее отношение ко всему наличному знанию.

Поппер преодолевает логический позитивизм в следующем:
1. Пересматривает роль эмпирического базиса. У позитивистов он основывается на чувственных наблюдениях. Однако, Поппер утверждает, что чувственнее наблюдения не дает основы, они тоже подвержены ошибкам. Следовательно, мы принимаем истинность эмпирического базиса по конвенции, но на теоретическом уроне конвенция не наблюдается, поэтому оказывается, что все здание науки строится на сваях забитых в болото. Таким образом, Поппер отказывается от принципа феноменализма.
2. Поппер отвергает инструментализм и принимает реалистическую позицию. С его точки теория должна не описывать, а объяснять факты, равно как и делать предсказания. Таким образом, Поппер отвергает дескриптивизм.
3. Поппер реабилитирует философию. Его признание значения данного феномена отнюдь не основывается на критерии познавательного значения.
Однако Поппер сохраняет свойственный позитивизму сциентизм.

Новации Поппера. Как известно, логический позитивизм был ориентирован на анализ уже готового знания. В этом смысле Поппер им противоположен. В одной из своих статей «Истина, рациональность и рост научного знания», Поппер обращает внимание на проблему роста научного знания и заявляет, что непрерывный рост является существенным для рационального знания. Следовательно, он должен стать основной темой философии науки.
В философии науки Поппера можно обнаружить три компонента роста научного знания: 1) методологический компонент; 2) онтологический компонент; 3) эволюционный компонент.

Методологическая компонента

Позиция Поппера следующая: Возникает некая проблема, для ее решения выдвигается пробная теория, затем эта теория опровергается (стадия элиминации ошибок), появляется проблема №2 и так до бесконечности. Но в подобной модели нет ни прогресса на даже направления развития знании. И Поппер разрабатывает их.
1. Поппер реабилитирует корреспондентскую концепцию истины. И говорит, что теория имеет стремление к истине, к которой теория асимптотически приближается, но достичь не может.
2. Содержание теории – класс всех следствий теории. Если теория истинная, то и все ее следствия истинные. Если теория неистинная то, среди ее следствий есть истинные и ложные. Поппер вводит понятие правдоподобия. То есть мы можем сравнивать теории в зависимости от количества истинного или ложного ее содержания.
Эти теоретические построения Поппер резюмирует в формулах.

CTf(T) = CT(T) – CTt(T)

В которой CTf(T) – ложное содержание теории, CT(T) – общее содержание теории, CTt(T) – истинное содержание теории.

Новая теория лучше старой, когда:

CTt(T2) > CTt(T1) & CTf(T2) < CTf(T1)

Безусловно, истинность теории мы познать не можем, но можем узнать ее правдоподобие (verisimilitude)/
Vs – правдоподобие теории
VS(T) = CTt(T) – CTf(T)
Понятие правдоподобия позволяет линейно расположить ряд гипотез. Эта схема работает там, где есть прогресс (т.е. не работает в соц. и биол. науках, в которых нет прогресса, а есть только последовательность изменений).
По Попперу теоретический рост знания автоматически предопределяется его эмпирическим ростом и соответственно преемственность в теоретическим содержании знания гарантируется преемственностью в его эмпирическом содержании. Возрастание правдоподобия свидетельствует о движении теоретического знания к истине, но само правдоподобие измеряется сравнением эмпирического содержания теории. Однако между эмпирическим и теоретическим ростом знания нет той однозначной связи, которая предполагается в концепции правдоподобия Поппер, и преемственность на эмпирическом уровне знания не может еще свидетельствовать о преемственности в теоретическом содержании сменяющих друг друга теорий.

Это концепция перманентной революции.

Онтологический компонент.(теория трех миров)

Поппер допускает существование трех сущностей.
1. Мир физических состояний (реальный мир).
2. Мир психических состояний (сознании человека).
3. Мир знания самого по себе.
У Поппера в отличие от Платона, для которого 3-ий мир первичен, третий мир возникает как слдствие взаимодействия первого и второго миров. Однако после появления 3-ий мир приобретает автономию и наука жиет в нем и развивается.
Поппер приводит пример из биологии. Так паук плетет сеть, затем покидает ее, и мы можем изучать эту покинутую сеть. Эта сеть и есть элемент третьего мира.
Поппер полагает, что знание в 3-ем мире развивается по следующей схеме:
Р1—> ТТ —>ЕЕ—>Р2
Р1 – проблема, с которой мы начинаем
ТТ (the tentative theory) – пробные теории, являющиеся воображаемым предположительным решением, которое мы сначала достигаем.
ЕЕ (error elimination) – элиминация ошибок, состоит в суровом критическом рассмотрении нашей догадки, нашей пробной интерпретации.
Р2 – проблемная ситуация, которая возникает из нашей первой критической попытки решить проблему. Это ведет нас к следующей попытке и так далее.

Биологический компонент.

Свое представление о росте научного знания Поппер пытается интерпретировать в терминах эволюционной теории. Поппер уподобляет знание биологическому организму, пробные решения – мутации, происходящие внутри его, а процесс элиминации ошибок – естественному отбору, устраняющему ошибочные мутации.
Далее Поппер пришел к полному отождествлению биологической и когнитивной эволюции. Научное знание возникает, по Попперу, так же, как средство приспособления к окружающей среде, и его дальнейшая эволюция подчиняется тем же самым закономерностям, что и биологическая. Но, поскольку знание закрепляется в языке, оно является экзосоматическим образованием. Человек перестает приспосабливаться к окружающим условиям посредством видоизменений биологической структуры и функций. Он вносит изменения в научное знание. Биологическая эволюция переходит в когнитивную эволюцию.
Различение между амебой и Эйнштейном заключается, по Попперу, в том, что «Эйнштейн сознательно ищет элиминации ошибок. … он сознательно критичен к своим теориям. …. амеба не может быть критичной, потому что она не может встретиться со своими гипотезами: они является их частью».