2. Четыре концепта человека
Все по себе знают, что есть некая Самость и еще есть Другой. И нужно решить, как все это соотносится в твоей жизни. Если я решу, что Самость и Другой параллельно существуют, то это будет один дискурс. Мне он не нравится, ибо он предлагает тебе сидеть на двух стульях. А это неудобно. Если я решу, что Самость – это никакая не самость, а нечто производное от Другого, то это будет еще один дискурс со всеми его посылками и следствиями. Этот дискурс выбрали Выготский и Ильенков. Но мне он тоже не нравится. Потому, что в нем за тобой все время кто-то наблюдает и тебя опекает. Остается предположить, что Другой – это производная Самости. Это дискурс выбрали Пиаже и Бородай. Мне он нравится. Ибо в нем ты делаешь себя сам, а не Другой. А это, помимо прочего, значит, что воспитание ребенка не может быть моделью понимания того, как в мире образуется горизонт понимания человеческого.
Для того, чтобы нащупать поле смыслов этого горизонта надо отказаться от опекающей фигуры взрослого, от идеи Другого. Ведь Другой – это внешнее причинение, а я выбрал самопричинение. Но Другой – это не только другой, который тебя видит или который на тебя смотрит. Другой – это и язык. То есть речевые знаки. Следовательно, я должен, редуцируя Другого, вынести за скобки и язык со всеми его знаками, оставив в стороне понятия и приблизиться к чистому, то есть архаическому полю смыслов человеческого в человеке. Но и этого мало. Поскольку мир врос в человека и кажется, что «человек в мире» это неопровержимая философская очевидность, постольку надо избавиться и от этой очевидности. Человек и мир не прорастают друг в друга. Если бы это было так, то были бы невозможны многие проблемы, например экологические. Человек обволакивает мир и душит его в своих искусственных объятиях. Я думаю, что формула «человек в мире» – забавное заблуждение европейской философии и это заблуждение существует только потому, что его создатели обладали невероятным талантом философской суггестии. Признать, что человек немыслим без мира – это то же самое, что признать связь между мыслью и волосами, которые иногда растут на голове у человека вверх, а иногда внутрь черепной коробки. Поэтому в них запутывается наш мозг и наши мысли. А философы как будто бы нужны для того, чтобы их распутывать. Так вот мир не имеет к человеку никакого отношения. Человек существует вопреки реальности.
Приближаясь к первосмыслу человеческого нужно подвергнуть редукции реальность, расплавить предметность мира, натуральность его референтов. Что же тогда остается? Ничего и одновременно все. А именно: Самость без Я, сознание без знания, аутизм беспредметной мысли, симулякры, воображаемое, антиязык. Все это фрагменты самоорганизующегося бульона, в котором эмоции являются аттрактором. Иными словами, за Самость архаическому человеку нужно было заплатить аутизмом. Конечно, мы можем отказаться от поисков первообраза и согласиться с внешним причинением, но за это нам нужно будет заплатить идеей приспособления к реальности. И в этом смысле согласиться с тем, что человек – это одна из форм биологической целесообразности. Я выбираю искушение дискурсивного отказа от дискурса, перехода от понятий к симулякрам, сохраняющим смысл и образы зыбкой Самости человека.
Классическое мышление стремилось найти противоречия и разрешить их, поддерживая устойчивость, стабильность системы, в которой изменения идут медленно. Но на границах целого, на его пределах изменения идут быстро. Во время перехода от одной устойчивости к другой нет стабильности, порядка. Здесь действуют парадоксы и противоречия. Чтобы помыслить этот переход, нужно отказаться от понятий с их референциями и репрезентациями, нужно перестать опираться на бинарные структуры и смыслы, так как эти структуры хороши при описании того, что находится вдали от границ, на которых то, что есть перестает быть тем, что оно есть и начинает быть тем, что оно не есть. В переходах, на краях нужно мыслить не линейно, а парадоксально. На краях системы нет места оппозиции истины и лжи, внешнего и внутреннего. На них есть смести бытия и небытия, есть хаос, в котором случаются чудесные превращения. Для того чтобы мыслить нужны понятия. А их нет. Значит края, границы мысли являются инстанцией, заполняемой не понятиями, а чем-то другим. Делез думал, что она заполняется смыслами, тем, что не имеет референта. Возможно, это и так. Но я думаю, что лучше говорить об «уже-сознании», об актуализации произвольного действия самости и, следовательно, о симулякрах. Хотя все это и не противоречит Делезу, а указывает на то, что смыслы живут на границе, а бессмыслица живет вдали от пределов в виде чистой событийности.
Существует два типа действий. Один из них приспосабливает человека к среде. Другой – конституирует в человеке человеческое. В первом случае действия носят полезный, целесообразный характер. Во втором случае действия никакой пользы не приносят, к среде не приспосабливают, с целью не соотносят. Ими создается новая реальность: внутренний мир человека.
Изначальные человеческие действия связаны не с приспособлением к среде, а с выражением внутренних состояний, с вулканическим выбросом человеческой самости. Первичными являются не практические действия, а символические. В символическом действии отношение к реальности свободно от мотивов внешней полезности. Между реальным и воображаемым, внешним и внутренним складываются отношения по типу « призыв – отзыв»(А.Мейер). Реальность призывает, самость отзывается, воспроизводя в себе действие тех сигналов, которые реальность обращает к человеку. Например, когда сотрясается земля, караибы видят в этом приглашение, зов, обращенный землей к человеку, и отвечают на него телодвижениями, пляской, вводящей их в общее смысловое поле, в один с землей образ. Уподобление сотрясающейся земле позволяет проникнуть внутрь самой реальности. Через подобие в себе человеку дается знание изнутри. Это знание онтологически предшествует практическому, внешнему знанию.Внутреннее знание выразимо не в знаках, а в символах. Например, чтобы дождь оросил землю, нужно ее окропить водой, т.е. направить небу призыв, на который последует отзыв. Залогом этого является уподобление человека космосу.
Итак, бесполезность предшествует полезности, знание изнутри предваряет знание извне, символы появляются прежде знаков, а понимание обладает большей фундаментальностью, чем знание.
3. Кризис психологии
Современные психологи обсуждают вопрос о том, как поссорились Лев Семенович и Алексей Николаевич1. И почему Леонтьев в 1932 году уехал в Харьков. Ответ кажется очевидным. Столкнулись два принципа: культурно-исторический и деятельностный. В письме к Выготскому Леонтьев писал: «мы переживаем кризис». Суть кризиса в монастырском режиме мысли, в идейном отшельничестве. Для Выготского ключевую роль в психологии играл знак. Для Леонтьева – предмет. У одного – знаковое действие. У другого – предметное. В письме к Леонтьеву Выготский написал: у нас «неудача, вытекающая из наших заблуждений»2. «Наши заблуждения» – это что? Движение от знака к сознанию или от сознания к деятельности? В деятельности доминирует предмет. В речи доминирует знак. Что же задает горизонт человеческого в человеке: речь или деятельность, знак или предмет? Для Леонтьева и Гальперина суть дела в предмете. Предмет в уме подчиняется не законам ума, а законам предметов вне ума. Для Выготского суть дела в знаке, в том, что он подчиняется не законам предмета, а законам ума как означаемое. То есть в поле сознания знак действует не по законам предметности, а по законам речи, ума.
Если сознание заранее дано и непосредственно очевидно, то нельзя ставить вопрос о происхождении сознания. О том, откуда оно взялось. Ибо сознание предстает как последняя объяснительная инстанция. Но тогда возникает проблема чужого сознания. А также проблематизируется уверенность в существовании мира. Никто не знает, как доказать, что мир есть, если уже есть сознание.
Теория деятельности как будто снимает эту проблему. Ибо сознание и «я» полагаются как моменты универсума деятельности. Они возникают и существуют в деятельности по созданию внешнего объекта.
Современная психология заменила вертикаль двустороннего строения человеческого бытия горизонталью двухактного действия. Она придает решающее значение времени, а не бытию, не антиномичности всякого момента в жизни человека. Напряжение связей «внешнее-внутреннее» переводится в поверхность действия между «я» и «он».
Вот пример, слепоглухонемые дети, с которыми работали А.Мещеряков и Э. Ильенков3. Эти дети находились вне интеракции, вне слова. В мир слова их нужно было вводить насильно. Их туда вводят, а они не хотят входить, сопротивляются. Они, как звереныши, кусаются и царапаются. Им неведомы ни чувства, ни желания. Во всяком случае, они их не могут выразить. У этих детей вырабатываются навыки общения на основе условных рефлексов, с опорой на осязание и обоняние. Ведь боль, осязание, движение, вкус, интонация, зрение, априорные схемы пространственности появляются у людей раньше, чем они станут говорить. Человеку нужно было сначала заговорить, а уже потом он стал понимать речь речью. И это акт самонаучения, который нельзя заместить.
Суггесторберет ребенка за руку и силой заставляет его держать ложку в руке. Для чего? Для того, чтобы сломать рефлексы, размолоть инстинкт тела. Запретить автоматически реагировать на сигналы нервной системы. Подавление привычных действий слепоглухонемого – это практическая депривация, погружение его в тьму пещеры, отменяющее прежнюю моторику. В качестве слова в данном случае выступает тот, кто силой заставляет ребенка подносить ложку ко рту. Кто научает его двигаться по логике смысла ложки. После отмены моторики следует замена отмененного новыми предписаниями, прескрипциями. Первыми средствами общения слепоглухонемых детей являются жесты, которыми обозначаются и действия, и предметы.
Отмена первосигнальной моторики, то есть интердикция, составляет нижний предел человеческих коммуникаций. Суггестия является вторым шагом инфлюативной коммуникации. За ней идет обобщение, общение и сообщение.
В теории деятельности проявилась немецкая сущность русской философии. Недостаток этой теории в том, что она не может помыслить деятельность без деятеля. Деятельность всегда чья-то. Действует всегда кто-то. Но вот этот «кто» и не объясним в терминах деятельности. Он появляется внезапно, откуда-то со стороны, превращая деятельность в действие. Но тогда возникает вопрос: а в деятельности человек проявляет себя, свою суть, или созидает ее, приобретает себя? Далее. В теории деятельности жизнь мыслится как деятельность. А это значит, что человек неизбежно исчерпывается сделанным: что в нем нет места испытанному, тому, что не делается, а растет, вырастает. В теории деятельности чувства, эмоции понимаются как подготовительная ступень мысли, идеи. В ней то, что может быть сделано, вытесняет то, что может в человеке только вырасти.
Выготский, Леонтьев, Лурия и Бахтин настаивают на том, что в деятельности изобретается суть человека. В ней из первого плана создается второй, из внешнего – внутреннее. Но тогда возникает другой вопрос: никаким однородным преобразованием внешнего внутреннее не получить. Как же оно появляется? Откуда берется второй план, некое внутреннее? Ответ на этот вопрос темен и непонятен. В терминах теории деятельности внутреннее, видимо, следует понимать как внешнее, переведенное на уровень автоматизма действия, как рефлекторное, бессознательное действие. Проще всего внутреннее помыслить как обыкновенную складку внешнего, как его удвоение. Но тогда непонятно, зачем человеку сознание. Оно ему не нужно. Ему достаточно рефлекса. Но внутреннее можно понять и как следы Бога в человеке, как симптом существования воображаемого.
Самый оригинальный способ деятельностного объяснения внутреннего плана человека состоит в следующем. Коллектив всегда больше индивида. Для того, чтобы получить коллектив, нужно деятельность свести к коммуникации, то есть от действия с предметом перейти к обмену знаками. Индивид присваивает коллектив и распухает, как удав, проглотивший кролика. В индивиде появляется внутренний план, то есть «съеденный» коллектив. Иногда это акт «поедания» называют интериоризацией.
Современная психология строит себя вне связи с душой, базируясь на представлении об изначальной соотносительности слова и вещи, на референциальной теории слова, которая полагает слово как фотографию, на которой референт оставил след. Современная психология существует в предположении, что человек рожден знаками. Но что рождает знаки они не знает. Она знает, что язык определяет в человеке горизонт социальности. Но что определяет горизонт языка она тоже не знает. Быть в языке – значит быть в социуме. И это понятно, ибо социум – это поименованные другие. Но что значит быть у себя? Что такое «я»? Известно, что в составе этих «других» нет «я», нет моего. Мое, личное, индивидуальное задается не языком, а душой, неозначенным. Предрассудок современной психологии состоит в том, что она из знаков символического пытается построить неозначенное воображаемого, из слов – дословное, из социального – индивидуальное. Она наивно полагает, что мысли создаются словами, а люди определяются действиями с предметами. Современная психология даже не догадывается о существовании «уже понимания», а так же о том, что между «уже пониманием» и речью располагается молчание, не пробегаемое речью. Что речь коренится в непонимании как своей ближайшей причине. Поэтому любая речь нуждается во внутренней речи воображаемого. Естественный язык уже не справляется с функциями общения и обобщения. Что делает затруднительным выход человека из аутизма самозаключения. Все больше появляется людей, которые говорят на непонятном языке. Хотя они не художники. Без немой речи уже никто не сможет спросить себя, что он думает, ибо мысль не совершается в слове, а выражает себя в нем.
Кризис современной психологии состоит также в том, что она использует язык таблиц, различий и классификаций для описания событийной жизни человека при малых скоростях. А скорости изменились. При больших скоростях смыслы отделяются от событий. Внутренняя речь отстает от внешней. По этой причине непонимание занимает место понимания. сознание рассеивается. Речь становится пустым бормотанием. Возникает клиповое мышление. Или «мусорное» сознание. Но самое «страшное» для современной психологии состоит в признании того, что сознание замещается антисознанием, что язык оказывается врагом сознания, которое, в свою очередь, оказывается не чем иным, как галлюцинацией, склеенной эмоциями. Что человек – аутист. Что современный человек – это симуляция человека. Расширение симулятивных пустот культуры поглощает в себя «что» человека без остатка. Человек исчезает и остановить это исчезновение может только чудо.
Итак, современная психология не поняла, что человека сделал абсурд. Что речь и сознание – следы, оставленные абсурдом. А это значит, что изучать их, следуя нормальной логике бессмысленно. Любой знак укоренен в антизнаке, слово связано с антисловом, речь – с антиречью.
У каждого человека есть два языка, две речи. Один ему достался в напоминание о сенсорном голоде, о депривации и в нем представлен сенсорный континуум мира. Другой – от галлюцинаторной тождественности с другими.
Первый язык – это внутренний язык. Речь для себя. Второй – внешний язык. Речь для другого. В первом случае мыслить – значит полагать несуществующее, во втором – мыслить – значит говорить.
Удаление от абсурда – это ловушка абсурда. Современная психология попала в эту ловушку. Она выкинула автономию внутреннего языка и затем попыталась заменить ее укороченным подобием внешней речи. Если двуязыкий человек нуждался в выражении воображаемого, то моноречевому человеку нечего было выражать. Ему достаточно поместить себя в символический порядок. Речь перестала пониматься речью. Современная психология потеряла сознание как свой предмет, отказавшись видеть в речи осуществление бессмысленного.
Современная психология захотела из кривого дерева сделать прямое, т.е. используя внешнюю речь, знаки, практику она захотела еще раз сделать то, что сделал абсурд. Сделать человека. Этот поход возглавили Выготский, Леонтьев, Лурия и примкнувший к ним Бахтин. В результате они стали теоретиками существования одноязыких людей, с неразвитым самосознанием. Они создали идеологию формирования серийных людей массы, пионеров и вожатых. Но при этом ими был утерян внутренний мир человека, восходящий к абсурду, к эмоциональному взрыву и аутизму, ибо они придерживались признака: что снаружи, то и внутри. У них везде социум, простым отпечатком которого является сознание. Но сознание строит, во-первых, самость, а во-вторых, мир. И поэтому оно не может быть отражением мира. Поиски ума в поле внешней речи, равно как и в предметном действии ни к чему не привели. Современная психология утратила понимание условий пребывания ума в мире, отказавшись видеть в эмоциях нечто более радикальное, чем просто телесное состояние. Хотя эмоция – это речь воображаемого, то есть речь без знаков. Или, что то же самое, мысль, которую оставила речь.
Современной философии, равно как и психологии еще нужно объяснять происхождение клипового мышления, децентрированного человека, появление человека со смещенными эмоциями, пустыми словами, пустыми знаками, пустой речью.
Современная философия утратила понимание того, что тайна человека не в уме. А в эмоции, в связи души и тела, в воображаемом. Как психологам, так и философам пора отказаться верить, что мыслят только для другого, а не для себя, что вне объективации сознания нет. И что после объективации сила сознания сосредоточена в социальных институтах.
Философы по-прежнему наивно полагают, что слово наполняется социумом, а не душой человека. Что души нет нигде, а сознание везде. Что оно в слове, в жесте, в деле, в материале. Слово, как пыль, проникает всюду, поэтому сознание ищут везде. А значит его нет нигде, ибо сознание – это эффект пребывания между двумя языками: воображаемым и символическим.
Современные философы по-прежему разделяют заблуждение Бахтина, полагавшего, что мысль в твоей голове – это всегда неготовая, необработанная Другим мысль. Более того, что мысль в твоей голове принадлежит не тебе и управляется не тобой. Тем самым Бахтин призвал каждого думающего человека согласиться с тем, что он дурак, что умный – это всегда Другой.
В человеке стало много неэкранированного, моноречевого, социального и мало человеческого, метаязыкового, неозначенного. Психика по-прежнему рассматривается как социальное, проникшее в организм, а социальный знак по-прежнему рассматривается как то, что входит во внутренний мир, чтобы совершить свое знаковое насилие4. Тогда же как деабсурдизацию мира следует понимать как победу символического над воображаемым, знака над неозначенным. А это значит, что эмоциям, чувствам и вере нет больше места в знаково-символическом порядке мира.

Сегодня все еще встречаются люди, которые увлекаются аналитической философией. Влекомый общим потоком, я прочел Д. Деннета «Виды психики» и пришел к выводу, что мне не нравится его путь понимания сознания. Почему?
Во-первых, потому что он создает чудовищные схемы упрощения сознания. Вот несколько примеров. Деннетспрашивает: «Возможен ли обладающий Сознанием робот? И отвечает: « Робот, обладающий Сознанием возможен».1
Замечу, Деннетговорит о сознании так же, как Сталин говорит о языке.
Далее, выпускник Оксфорда и одновременно Гарварда торжествующе объявляет «мы похожи на рыб, но мы не рыбы»2, полагая что ухватил, что-то очень важное в человеке. Но Деннету не пришла в голову мысль сказать себе: да, мы потомки людей. Но люди ли мы? Нет ли среди нас неандертальцев?
Еще в одном месте он пишет: « Интенциональными системами являются все те и только те объекты, поведение которых предсказуемо или объяснимо из интенциональной установки. К ним относятся термостаты, амебы, растения, крысы, люди и компьютеры»3.
Если я не отличаю камень от сидящего на нем Деннета, то это значит, что я изобрел язык, на котором они не различимы, но тогда мне нужно говорить не о камне и Деннете, а, допустим, о температурных характеристиках. Вершиной его теории интенциональных систем является вывод о том, что замок и ключ выражают простейшую форму интенциональности. Деннетдаже не понял, что дело не в интенциях ключа, а в оестествлении сознания, которым он занимается.
Мне не нравится аналитический путь понимания сознания еще по одной причине. Вот пример. Деннетцитирует Ницше. Речь идет « о презирающих тело» из книги «Так говорил Заратустра»4 Деннетвыражает свое полное согласие с Ницше в том, что презирать тело не надо, ибо, как полагает Деннет, каждая его часть несет какую то информацию. « Китовый ус несет в себе информацию о пище крыло птицы содержит информацию о среде» и т.д.
Ошарашенный Деннетовской герменевтикой, я заглянул в текст Ницше и увидел, что в нем речь идет о том, что нашим телом является Самость. Ибо китовый ус не хочет ничего творить сверх себя, а Самость только этим и занимается. Ницше ищет порождающую причину я и сознания в Самости. Деннетредуцирует Сознание к информации, которой обладает тело. 5 Ницше различает мыслящее и разумное, Самость и я, Деннетне понимает даже самой проблемы, которая стоит за их различением.
Но оставим Деннета когнитивным наукам, которым он служит, и займемся философией сознания.
На мой взгляд, задача современной философии состоит не в том, чтобы легитимизировать то, что мы уже знаем о сознании из разных источников, а в том, чтобы проблемитизировать это знание. Сегодня нам нужен не объективирующий дискурс науки, не анализ языка, а трансгрессия предельных форм наличного, где Сознание могло бы само говорить о себе.
В момент, когда Сознание перестает быть тем, что оно есть, оно открывает свою истину. Ни психология, ни лингвистика не могут говорить на языке этой истины, ибо они объективируют Сознание, делая его чужим по отношению к самому себе. Нам нужно не отчужденное Сознание, не Сознание, погибающее в мире объективаций. Нам нужно живое Сознание в момент, когда оно, как говорит Гегель, находится у себя дома.
Построить концепт сознания – значит одновременно построить концепт человека, то есть в понимании сознания сегодня выходит на первый план антропологический дискурс, суть которого я попытаюсь изложить в виде нескольких тезисов.
Я думаю, что ни одно существо в мире не может вынести встречи с Абсурдом, не может в один и тот же момент совершить два взаимоисключающих действия. Мир научился уклоняться от встречи с Абсурдом. То, что не сумело уклониться от встречи с ним, может быть названо человеком. Бытие человека – плата за встречу с Абсурдом, напоминанием о которой является наш невротизм, наше безумие.
В пространстве Абсурда гибнет разум природы, то, что стоики называли инстинктом. Абсурд оторвал человека от природы, как отрывают ребенка от груди матери. Он сделал невозможным логически однородный и непрерывный переход от наличного к человеку, обессмысливая силу эволюции, которая всегда действует исподтишка, мало- помалу. Абсурд налагает запрет на действие ближайшей причины и помещает человека среди того, что всегда отсутствует.
Человек не часть природы. Его нет в составе наличного, фактического. Человек – это невозможное в порядке реальности, нечто гиперреальное. Поэтому то жизнь человека, говоря словами Платона, во тьме пещеры. Жить в пещере – это значит воспринимать галлюцинацию как реальность, как то, что занимает место ближайшей причины. Иллюзии осуществляют депривацию человека. Воображение объективирует галлюцинацию, дает ей материал внешних раздражений, цепляет ее за случайную материю, помещая вовне то, что мучило изнутри. Человек окутан галлюцинациями и образами, как младенец обернут пеленками.
Существо, терзающее себя галлюцинациями, объективирующее их в культе, в мистерии жизни, следует назвать существом мыслящим, хоть и не разумным. Между грезами и человеком нет никакого зазора, нет пространства, в котором можно было бы поместить знак. Поэтому мыслящий человек дан себе непосредственно, а разумный – опосредованно.
Мыслящий, но не разумный хаос я называю Самостью без Я. Важнейшими признаками Самости без я являются: несовпадение с собой, действие на себя и самоактуализация.
Несовпадение с собой дает место пустоте, зазору, который заполняется не чтойностью, а различиями образов и грез. Действием на себя Самости без я рождается эмоция. Эмоция и есть чистое действие Самости и одновременно это ее предел, граница, за которой пребывает психика как вещь. Ничто в мире, за исключением человека, не обладает Самостью. Эмоция Самости без я – это тот клей, который позволяет склеивать из хаоса самопроизвольных внутренних и внешних раздражений образы, позволяет воображать, то есть воздействовать на себя уже образами и символами.
Несовпадение Самости с собой делает эмоцию амбивалентной, то есть способной соединять то, что логически несоединимо. самоактуализация Самости – феноменальна, то есть актуализация ее смысла является конкретной всеобщностью, она – единична и непредсказуема. В ней наличное равно возможному. Это невозможная фактичность, то что не подлежит обобщению, с чем можно только встретиться, всматриваясь, увидеть сущность.
Сознание – это первичная актуализация Самости, исходное ее самоограничение. А поскольку кроме эмоции ограничивать было нечего, постольку Сознание следует понимать как отложенную или задержанную эмоцию. Эмоция в ходе самоактуализации как бы раздваивается, не находя себя на месте, образуя пространство вторичных воздействий. Отложенная или задержанная эмоция является уже-Сознанием, смысл которого состоит в самоограничении самости и одновременно при нарушении границы, в воздействии ее на себя. Без сознания ничего нельзя, с Сознанием уже не все можно. Самость, освобождая свое существование от существования, которое его ограничивает извне, сама себя ограничивает.
Попытки уже-сознания овладеть телом привели к возникновению того, что сегодня называют жестом. В жесте уже-Сознание впервые показало себя миру. Среди жестов решающую роль играет указательный жест руки. Но на этом жесте строится кинетическая речь или, что то же самое, протописьмо сознания. С жеста началась дозвуковая речь и визуальное мышление. Но жест – это не знак. Потому что знак – это всегда два знака. Знаки произвольны и синонимичны. Один знак всегда можно обменять на другой знак. В жесте еще видна связь с эмоцией, с уже- смыслом. Жест отделяет мыслящее, но не разумное, от того, что разумно хотя и не мыслит. В тишине дословного письма сформировался горизонт фонетической речи, синтаксисом которой является мистериальный порядок. Или, как говорил Марр, сила целого, представленного тотемом. Мистериальный порядок симулирует и уподобляет. Он симулирует то, что не существует и уподобляет, то, что различно.
Координация необъяснимо появляющихся и также необъяснимо исчезающих симулякров составляет пространство встречи жеста и звука. Если жест соединяет воображаемое и тело, то речевой звук соединяет воображаемое и язык. Первая речь – это крик, то есть немая, несинтагматическая речь, состоящая из одних гласных. Уже-Сознание Самости без я создает пространство ее возможных самоотождествлений. Совпадение самости с собой фиксируется в местоимениях «мы» и «я». С появлением пустого я в пространстве языка стал возможен обмен мыслями. Но мысли в языке не от языка, а от ума. Язык не воображает и не симулирует. Язык – враг сознания. За ним, за порядком знаков и механизмов означивания всегда стоит уже-Сознание. И поныне любая речь является безнадежной попыткой смысла проникнуть в язык.
В завершении я хочу резюмировать мною сказанное.
1. Сознание существует не для знания, а для воздействия себя на самого себя.
2. А это значит, что любому сознанию-0 всегда предстоит уже-Сознание.
3. Поскольку Сознание – это отложенная эмоция, постольку оно расщепляет переживание на предмет и на язык понимания, независимый от предмета.
4. Самосознание , внутреннее знание является более фундаментальным, чем внешнее знание.
5. Сознание не приспосабливает к миру, к реальности, а ограничивает самовоздействие Самости.
6. Символическое знание онтологически более важно, чем предметное знание.
7. Первичные акты коммуникации основаны не на знаках и понятиях, а на симулякрах. А это значит, что гиперреальное предшествует реальному, которое, в свою очередь, является ни чем иным, как объективированной галлюцинацией.

Речь человека, как губка, вбирает в себя всю бесСмыслицу мира. Можем ли полагаться на такую речь, на такой язык? Не подведет ли он? Стоит ли язык вообще понимать как дом твоего бытия? Или же его следует рассматривать как проходной двор? Можно ли, следуя за словом, прийти к истоку слова, к его архе? Вряд ли. Слово не ведет к истоку. Слово отсылает к слову. Кто хочет заблудиться в лесу слов, тот может идти вслед за словом. Значит ли это, что у слова нет истока? Нет, не значит. Исток слова в антислове, в антиязыке. Антислово вне звуковой речи. Это элемент невербальной коммуникации. Оно не подчиняется синтагматической речи. То есть прежде чем говорить, люди научились писать. Сам по себе звук не имеет Смысла. Поскольку слово – это всегда два слово, а знак – это всегда два знака, поскольку Смысл не может быть приписан одному знаку. Он находится между двумя знаками, убегая по цепочке метафор от первого знака ко второму. Если бы Смысл можно было приписать одному знаку, то он был бы всегда на месте, всегда «уже здесь». И текст потерял бы Смысл, стал невозможным, ибо стало бы невозможным переопределение Смысла, переозначначивание знака. Благодаря тому, что Смысл всегда «уже не здесь» можно читать и перечитывать заново любые тексты. Если знаки – это вещи, то значения – это не вещи. Значение яблока, – это не яблоко. Едят яблоко, но нельзя съесть значение слова «яблоко». Язык вообще создавался не для понимания, а для непонимания, для того, чтобы они не понимали нас. Чтобы мы могли уберечь от них свое «уже сознание», которое никак не связано со словами. Язык – это кожа «уже сознания». К себе у нас обращено «уже сознание». К другим – язык слов. Слово восходит к антислову. Слово – знак. Антислово – не знак, а жест невербальной коммуникации, функциональный орган нерепрезентативного письма. Антиязык сопряжен с «уже сознанием». Он состоит из дословного письма и немой речи. Дословное письмо следствие эмоционального взрыва, превратившего тело в орган письма на теле. Например, старообрядцы по руке до сих пор высчитывают пасху. Немая речь нужна не для того, чтобы говорить. Она для того, чтобы слушать и слушаться. Всякий разговор – это прежде всего разговор с собой, диалог языка и уже-сознания. Разговор предстает как цепь взаимных возражений. Возражением является задержка реакции, обдумывание услышанных слов, молчание, ложь. Изначально речь состояла из приказов, требований и повелений. Слушать и слушаться, т.е. повиноваться – таково первичное правило пребывания в речи. Первый грех – это ослушаться, не выполнить сказанное. Чтобы увидеть себя, нужно заговорить. Человек заговорил – и увидел себя. То есть понял, что это не он говорит, а язык. А сам он в невысказанном. Архиписьмо предшествует фонологической речи и ее графическому изображению. Возможны также слова-мифы, которые выражают, но ничего не сообщают. Они полны магии очарования. И возможны слова-перекрестки диалогической речи. Эти слова высказывают, но не выражают. Ими перебрасываются, как пустыми знаками. Сравнимы первые слова и первобытные всезначащие слова. Еще есть Слова-бумажники, Слова-термины и Слова-заглушки.

2. Антислово

Достоевский в «Дневнике писателя» рассказывает. «Однажды в воскресенье, уже к ночи, мне пришлось пройти шагов пятнадцать рядом с толпой шестерых пьяных мастеровых, и я вдруг убедился, что можно выразить все мысли, ощущения и даже целые глубокие рассуждения одним лишь названием этого существительного, до крайности к тому же немногосложного. Вот один парень резко и энергетически произносит это существительное, чтобы выразить об чем-то об чем раньше у них общая речь шла, свое самое презрительное отношение. Другой в ответ ему повторяет это же самое существительное, но в совсем уже другом тоне и Смысле, – именно в Смысле полного сомнения в правдивости отрицания первого парня. Третий вдруг приходит в негодование против первого парня, резко и азартно ввязывается в разговор и кричит ему то же самое существительное, но в Смысле уже брани и ругательства. Тут вызывается опять второй парень в негодовании на третьего, на обидчика, и останавливает его в таком Смысле: «что, дескать, что же ты так, парень, влетел? Мы рассуждаем спокойно, а ты откуда взялся – лезешь Фильку ругать!». И вот всю эту мысль оно проговорил тем же самым одним заповедным словом, тем же крайне односложным названием одного предмета, разве, что только поднял руку и взял третьего парня за плечо. Но вот вдруг четвертый паренек, самый молодой из всей партии, доселе молчавший, должно быть вдруг отыскав разрешение первоначального затруднения, из-за которого вышел спор, в восторге приподнимая руку, кричит…Эврика, вы думаете? Нашел, нашел, нет, совсем не эврика и не нашел, он повторяет лишь то же самое нелексиконное существительное, одно только слово, всего одно слов, но только с восторгом, с визгом упоения и, кажется, слишком уж сильным, потому что шестому, угрюмому и самому старшему парню это не «показалось», и он плечом осаживает молокососный восторг паренька, обращаясь к нему и повторяя угрюмым и назидательным басом… да все то же самое, запрещенное при дамах слово, что впрочем, ясно и точно обозначало: «чего орешь, глотку дерешь!». Итак, не проговоря ни единого другого слова, они повторяли это одно только, но излюбленное ими словечко шесть раз кряду, один за другим, и поняли друг друга вполне».

3. Слово-магия

Теорию слова-мифа разделял Флоренский. Суть этой теории такова. В любом слове есть скелет2. Его называют фонемой. Это самое прочное и устойчивое в слове. А еще есть плоть слова. Это его этимон, корень, основная морфема. Она более подвижна. Но то, ради чего существует слово, называют семемой. Семема – душа слова. В морфеме сидит Другой. Грамматик. В семеме есть место для меня. Поэтому при звуках одного и того же слова никто не думает то же, что и другой. Слово воспринимается во времени, как длящаяся целостность. То есть мы воспринимаем не набор фонем, а мелодию. Мы слышим мелодию голоса, когда звуки уже отзвучали. Мелодия не результат работы памяти. Если бы мы помнили звуки, то они составили бы кучу, хаос одного момента. Мы слышим последовательность того, что уже в прошлом. Фонема слова уже сама по себе действует на человека. Она, как музыка, настраивает душу. Ее многие слышат. Лишь некоторые понимают. Звуки слова цельны. Удачный подбор слов воздействует на слушателя, развивает у него совесть ушей. Вот пример музыки слов, выделенной П. Флоренским из стихов К. Бальмонта: «В красоте музыкальности Как в недвижной зеркальности Я нашел очертания снов, До меня не рассказанных, Тосковавших и связанных, Как растенья над глыбою льдов». А вот отрывок из стихов А. Белого: «Он в малиново-ярком плясал, Прославляя лазурь. Бородою взметал Вихрь метельно-серебряных бурь». Этимон слова в его истории, в значении корня. Всматриваться в этимологию корня слова значит считаться с его внутренней формой и тем самым делать каждое слово образным, поэтическим. Вот, например, слово «кипяток». Его этимон передается словами скакать, подпрыгивать, плясать, прыгать через голову. Кипяток не содержит никаких указаний на температуру. Кипяток – это, как говорит П. Флоренский, скорее скакун, плясун, прыгун. Возникает вопрос: а связана ли музыка слова с его этимоном? Флоренский считает, что связана. Но доказать это трудно. Семема слова «кипяток» – это то, что впускает нас к себе, в свой дом с нашими чувствами и мыслями. Кипяток – это что-то горячее, обжигающее, с высокой температурой. В материалах словаря Срезневского3 говорится о том, что кипяток – это источник воды, гной ран, черви, кишащие на членах человеческих, ров с горячей смолой и т.д. Кроме того, может кипеть море, а также люди и душа. Мы говорим «работа кипит», т.е. идет споро, ловко. Семема слова в каждом из нас пускает свои боковые и воздушные корни, связываясь с боковыми ассоциациями. «Неопределенность, безграничность, зыблемость семемы позволяет протягивать невидимые нити между словами там, где их как будто невозможно протянуть. От слова тянутся нежные, цепкие щупальца, захватывающие щупальца другого слова. Слова с расширенной семемой воистину живет притрепетной жизнью. Оно затрагивает такие струны души, которые доселе молчали. Смутное, далекое, полузабытое, дремлющее шевелится в глубинах души. На встречу такому слову»4. То есть, слова ведут между собой какой-то неоконченный разговор, в котором мы все меньше и меньше принимаем участие. Когда же семема слова успевает пустить в нас свои боковые корни, если слово – это просто знак, с точно определенным значением. Цитата из Флоренского: «В изучении слова мы подходим к основному противоречию, которое разрешимо только одним способом, а именно признанием того, что прежде, нежели понять друг друга словесно, мы должны уже понимать друг друга внутренне, мистически, непосредственно. Чтобы разговаривать, надо иметь мистическое единство душ, которое разговором только выявляется сознанию».

4. Слово-перекресток

Слово, как перекресток, принадлежит внешней речи. И никакого сопряжения с внутренней речью оно не имеет. Ибо внешняя речь коренится в социуме, а внутренняя – в душе. В слове-перекрестке важны указания на статус, роль, место и время разговора, жанр речи. Это слово диалогично. У него нет начала и конца. Оно не структурно, т.е. пусто, являясь местом встречи и столкновения разных людей, интересов и ценностей. Слово-перекресток сообщает и учитывает, меняясь и координируя с изменением. Оно не обобщает, но оно и не для общения. Это слово не выражает чего-то потаенного, не выводит на свет несказанное. Слово-перекресток – проходной двор диалога и полилога. Теорию слова-перекрестка придумал Бахтин. По его наблюдениям, знаки всегда на плаву, на поверхности. Они не терпят никаких глубин. Знак-перекресток жив, если в нем происходит встреча разных ценностей, столкновение интересов, воль, пониманий. Вне этого движения на перекрестке знак умирает, становится пустым. Мертвое слово радует лингвиста. Словарные слова состоят из мертвых значений. Это слова вне контекста, т.е. это незавершенные слова, полуфабрикаты слов. Или, как говорит Бахтин, это трупы слов, то, что осталось после высказывания. Что, в конце концов поместили в словари, как в морг. Где их и изучает лексикология. По замечанию Шкловского «слова мертвы и язык подобен кладбищу»6.

5.Слова-термины

Это слова, которым приписывается одно значение. Из слов-терминов легко составляется бесСмыслица. Например, «ваучер» – мертвое слово. Вот пример бесСмыслицы по Л.В. Щербе: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокренка». Здесь лексика не имеет значения. Но содержание передается грамматикой, родом, видом, числом. Хомский использовал реально существующие слова для составления грамматически правильного, но бесСмысленного предложения. Оно звучит так: бесцветные зеленые идеи бешено спят. А вот пример из Жинкина: «Сорви арбуз у основания собачки и положи на муравьиное колечко». Это пример Абсурдности с использованием специальной терминологии. В этом предложении несколько пустых слов, которые делают его бесСмысленным. К сожалению, философский тексты обладают удвоенной непрозрачностью, т.е. принципиальной непереводимостью на универсальный предметный код Жинкина. Если материя слова скрывает свое значение, то его начинают искать. Возникает народная этимология, о которой охотно рассказывают психолингвисты. Например, деревня – это где много деревьев. Судак – это кого судят. Курятник – дядя, который курит. Барбос – хозяин бара. Курица – женщина, которая курит. Сорвиголова – палач. Поисками внутренней формы слова занимались В. Хлебников, В. Маяковский, Д. Хармс. За литературным авангардом наблюдал Р. Якобсон, теоретизируя по поводу увиденного. БесСмысленным сочетанием звуков и слов рождались Смыслы. Предметы соединялись так, как соединяли их слова. Эпоха первобытных бесСмыслиц нашла свое слабое отражение в мифологии. Из бесСмыслицы выкристаллизовывались Смыслы. В мире природы человек вел себя еще как животное. Внутри интеракции уже доминировала речь, в горизонте которой появляется сознание. Демотивация слова, т.е. утрата внутренней формы слова, может быть связана с исчезновением изначального слова. Например, русский язык потерял слово «коло» (колесо), что привело к утрате внутренней формы слова «кольцо» и слова «около». Возможны и другие причины. Например, фонетические изменения облика слова. Так «цена» и «каяться» восходят к одному корню. Если у слов есть значения, то у вещей назначения. Назначения универсальны. Значения, т.е. Смыслы, локальны. Универсализм вещей разрушает локальность сознания, сужает пространство обитания Смыслов, проблематизируя вопрос о том, что чему предшествует: мысль слову или слово мысли. 6. Слова-бумажники Эти слова увидел Ж. Делез. Если нет Смыслов, а есть процедура означивания, то слова налетают друг на друга, складываются и получаются Слова-бумажники, в которых закрывая одни Смыслы мы открываем другие. Например, столкнулись одиночество и единство и получилось «единочество». Столкнулись относительность и центр и получилось «отноцентризм». Анонс и нонсенс – «анонсенс». И в каждой части слова ветвятся свои Смыслы. В зависимости от того, как будет прочитано это слово, может распахнуться возможная текстовая семантика, которая работает по принципу дизъюнкции: либо-либо.

7. Слова-заглушки

Эти слова используют в НЛП. Они заглушают эмоции и чувства, мешая им нормально осуществиться, обменяться в языке. Например, «воин-интернационалист» – это слово-заглушка для эмоции. А вот слово «гендер» – заглушка для ума, как и слово «прогрессивный».

8. Человек-субъект

Семантика диатезы в русском языке оппозитивна. Она строится на залоговых противопоставлениях. Можно сказать: «я построил дом», а можно: «дом был построен мной». В русском языке есть два залога: активный и пассивный. Глаголы с постфиксом «ся» называются возвратными и относятся, как правило, к действительному залогу. Например, «я умываюсь», т.е. я сам умываю себя. Это действительный залог. Здесь есть субъект действия. Это Я. И также есть объект действия. Это то же Я. Объект и субъект совпадают. Что выражается возвратным глаголом. Возьмем другое выражение, а именно: «собака кусается». Значит ли это, что она сама себя кусает? Нет. Кусаться означает кусать, быть злой. То есть здесь субъект не совпадает с объектом. А это значит, что постфикс «ся» теряет значение возвратного действия. То же самое относится и к крапиве, которая жжется. И здесь частица «ся» как бы без дела. Избыточна. Ибо крапива сама себя не жжет. Почему? Потому что собака, равно как и крапива – это грамматический субъект. Онтологически они бессубъектны. И поэтому возвратному глаголу некуда возвращаться. Онтологически собака и крапива – это объекты действия, а не субъекты. Поэтому никакого совпадения объекта с субъектом в данном случае быть не может. Субъект – человек. Поэтому когда я сержусь, то я сердит сам на себя. А если мы целуемся, то это взаимно возвратное действие. Медведь не может оборотиться, т.е. посмотреть сам на себя. Он может повернуть голову. А человек может оборотиться, т.е. посмотреть на самого себя. И позволяет ему это сделать сознание. Он может построиться, т.е. построить для себя дом. Но сам дом не может себя построить. Самодвижение мира репрессировано языком. Иными словами, человек, как Прометей, похитил субъектность мира. Присвоил ее себе. И мир теперь существует объектно, т.е. с дырой на месте субъектности. И в эту дыру проглядывает ничто. Медиальность залога не переносит субъектность на природу. В нем обесСмысливалась сама возможность субъектно-объектного членения мира. И в этом Смысле слова-монолиты или первые слова – это слова медиального залога, близкого к безличному «темнеет», которое не знает тьмы.

«Смысл» – это способ существования души человека. Если он есть, то значит все в порядке с душой. Она нашла в себе место миру, а мир нашел в себе место твоей душе. Мир принял тебя, а ты принял его, но на каких-то условиях. Если эти условия не выполняются, то душа заболевает. Ей становится неуютно, плохо. Она теряет смыслы и вместе с ними ты теряешь чувство уверенности.

И ты понимаешь, что мир противостоит тебе, а ты противостоишь ему. Ты хочешь заняться собой, а мир настаивает на том, чтобы ты занимался его проблемами. Чтобы ты ходил на работу, интерес к которой у тебя уже угас. Чтобы ты занимался бессмысленными делами в момент, когда твою душу, терзает, как коршун, сознание. Ведь сознание рефлектирует, а душа переживает. Ибо она не знает, будет ли найден новый компромисс с миром и чем ей придется заплатить за него. Конечно, лучше всего, когда тебе все безразлично, когда ты равнодушен как к миру. Так и к себе. Но это значит, что ты умер. Хотя ты все еще пребываешь в сознании. Только сознание твое пусто. Но найти компромисс с внешним миром мало. Нужно еще договориться с собой. И уметь быть честным при этом. У тебя есть представление о мире, жизни, смыслах. И о себе. Не всегда можно реализовать любимые смыслы. А только те, на которые ты способен и готов. Вот видишь ты смысл в музыке, ее воздействии на душу человека. И сам бы хотел стать композитором, к примеру. А дара нет. Придется остаться зрителем. Иначе смысл обернется бессмыслицей. Или находишь ты, что смысл жизни – в любви. Но готов ли ты к такому смыслу? Ведь любить не так просто. Как и быть любимым. А что, если смысла нет? Если ты не видишь его? Смысл переживается как чувство, причем чаще – как незаметное и необходимое, подобно дыханию, или как внутреннее знание, вера. Если начать озвучивать его, оформлять в слова, оно рассеется, умрет, как и всякое другое чувство. Любой смысл можно обессмыслить, если начать выстраивать цепочку «то, чего ради». Ведь последнего звена нет, его никогда не найти. И именно поэтому возможен смысл. Если бы было известно это звено, круг замкнулся бы, для Бога не осталось бы места, мир превратился в механизм, стал объясним, а человек – бессмыслен. Если бы человек был возможен, то он мог бы расти как трава. Но человек – это усилия человека стать человеком. Следовательно, быть человеком трудно. Это бремя, тяжелая ноша, труд, лишенный радости. Для чего тебе превозмогать себя? Зачем тебе трансгрессировать, сдвигать свои границы и всякий раз заново их пересекать? Для того чтобы не быть в рассеянии, нужны усилия, нужны смыслы. А смыслы рождаются чувствами в сопряжении с символами. Проблема состоит в том, что это сопряжение состоялось в тебе до тебя, без твоего согласия, но это-то и мучительно. То, что бессознательно, спонтанносинтезировано продуктивной способностью воображения, то, что стало условием смысла, ты хочешь сделать своим, производным от своего сознания. И не можешь этого сделать, ибо условия существования сознания не раскрываются содержанием сознания, то есть первичный синтез смысла не имеет смысла. Попросту говоря, человек не своеволен, не всемогущ по отношению к самому себе. Обнаружив, что он не бог, человек может впасть в отчаяние, выход из которого обозначен словами Достоевского: «Смирись, гордый человек».

Бытие.
экзистенция находится за пределами парменидовского понимания бытия, за преелами признания того. Что все, что есть, поскольку оно есть, и есть бытие. Инстанция, сообщающая о том, что нечто есть, также должна быть. Эту инстанцию называют мыслью. Но это нечеловеческая мысль. Ибо она есть, а головы у нее нет. И поэтому бытие одновременно является и мыслью о бытии. То есть законами бытия с неизбежностью воспроизводится и понимание бытия. Это одно событие, а не два. Внутри него нет никаких разделений, никаких пространств и времен. Экзистенции же нужно время. Можно выделить три типа бытия6 1. бытие, которому для того, чтобы быть, достаточно быть бытием. Это субстанция. Но она пассивна. 2. бытие, которому, для того, чтобы быть, нужно, чтобы было и бытие и сознание. При этом пассивное может стать активным. И наоборот. Таково взаимное пожимание руки. Мне пожимают и я пожимаю. Рукопожатие как тип бытия использует Гуссерль для своего анализа. 3. бытие, которому, для того, чтобы быть, достаточно, чтобы было сознание. Это видимость. Этот тип бытия анализирует Сартр.