Зотов А. “Кризис научной рациональности”

Автор: Консультант по философии | 30 Март 2009

А. Зотов
Кризис научной рациональности.
Термином «кризис научной рациональности» обозначают сегодня процесс глубоких преобразований в характере научного мышления и способах научной деятельности, который происходит в настоящее время.
Поэтому чтобы использовать его корректно, необходимо выделить гласные аспекты употребления термина «научная рациональность» в философской литературе и его основные смыслы. Прежде всего, под научной рациональностью имеют в виду способ мышления человека науки, имеющий важные отличия от тех способов мышления, которыми пользуются люди в их повседневной практике («здравый смысл») или других сферах деятельности (религии, искусстве, политике, педагогике, медицине, разных видах ремесла, в играх и т.п.).
Коль скоро происходит специализация разных видов деятельности и их превращение в достаточно автономные сферы, то образуются разные совокупности правил и навыков интеллектуальной работы, адекватные этим предметным областям. Но, с другой стороны, поскольку все виды деятельности людей, сколь бы они не отличались друг от друга, являются все же видами именно человеческой деятельности, они обладают определенным единством, взаимодействуют друг с другом, переходят друг в друга, влияют один на другой и так или иначе соединяются в общую человеческую культуру. Состав этой «культурной Вселенной», и, соответственно, множество видов интеллектуального обеспечения различных видов деятельности и характер взаимоотношений между ними исторически изменчивы.
Поэтому, говоря о НР и ее кризисе, полезно понимать под наукой тот феномен культуры, корни которого уходят в особенности культуры Др. Греции 6-5 веков до Н.Э., эпоху распада родового греческого общества и становления рабовладельческой демократии, такого общественного строя, который предполагал в качестве следствия и необходимого компонента организации общественных отношений наличие общезначимых норм поведения, формирование «общего мнения» посредством обсуждения и доказательной аргументации (при этом способы аргументации, разумеется, также должны были быть общепринятыми и общеобязательными). Эти имперсональные формы мышления были воплощены в античном ораторском искусстве, владение которым было обязательным для каждого активного гражданина демократического полиса, в его правовой практике и законодательстве. Концептуальную форму они получили в философских учениях, логике и примыкавших к ним исследованиям древнегреческих ученых – прежде всего, математиков.
На этой основе возникла и развивалась вся «западная» наука. Логика и математика, с их нормами доказательства и представления результатов, безусловно предполагавшими общезначимый и имперсональный характер истинного (подлинного) знания и наличие универсальных способов рассуждения, и даже общего «языка науки» (коим и стала математика) – обязательные требования для каждого члена научного сообщества.
Развитие науки и грандиозные успехи ее практических (прежде всего и нагляднее всего производственно-технических) приложений сделали науку важнейшим и чуть ли не самым почитаемым компонентом «западной» культуры, а нормы научного мышления предстали в обществе как идеал мышления вообще. В итоге научная рациональность оказалась отождествленной с «чистым разумом», мышлением как таковым. Сложившаяся в так наз. «индустриальном обществе» система образования, ориентированная на научное знание с его нормами, охватила в той или иной мере все слои населения. Трансляция в образованном обществе норм научной рациональности следующим поколениям привела к превращению научной рациональности если не в «стандартный» способ мышления и понимания, то в «ядро» здравого смысла человека западной культуры. Так получилось, например, что возникла механическая картина мира (а ведь основой механики была математика!), а затем понятие «физической реальности» стало использоваться философами как синоним понятия «объективной реальности». Тем самым нормы научной рациональности были отождествлены с базовыми структурами мироздания.
Поскольку индустриальное общество возникло и развивалось вначале в «западных» странах, то научная рациональность сначала была стандартом «западного мышления», которое мало-помалу, вместе с военной, экономической и политической экспансией «западных» стран, распространилось практически по всему миру. При этом иные, «вненаучные», формы мышления ни в самом «западном мире», ни в регионах, ставших объектом военной, экономической, политической и культурной экспансии «Запада», не исчезли, а были деформированы, отодвинуты на второй план, переместились в область литературно-художественного творчества или даже ушли в подсознание. Например, «продвинутая» философия объявлялась «научной», а ее картина мира, соответственно, трактовалась как «научная» и даже «единственно-верная». Правда, развитие самого индустриального общества имело неизбежным следствием то, что представление о совершенстве и самодостаточности научной рациональности подвергалось все более мощной критике; результатом стало постепенное признание права на существование за другими, нежели наука, формами знания и сознания (например, такими, как «экспериментирующее» искусство или религия), но и важность нелогических моментов, таких как образность, эмоциональная мотивированность, творческое воображение, важными моментами конструктивного, т.е. эффективного научного мышления.
Такую «корректировку» жесткой рационалистической традиции еще не следует трактовать как кризис научной рациональности, хотя она не раз становилась в истории истоком кризисных явлений в науке, который распространялся и за ее пределы. Так, кризис в физике на рубеже ХIХ – ХХ веков выразился в пессимистических выводах касательно перспектив этой науки и даже возможностей познания в целом. Но ведь подобный вывод мог быть сделан и куда раньше – вместе с осознанием факта историчности всякого знания и поисками критериев его адекватности (истинности), вместе с включением эксперимента в состав научной деятельности! Кстати говоря, такие выводы делались и в философии – достаточно вспомнить об агностицизме Юма и «критике разума» Канта. Однако, в целом даже умопомрачительные темпы перемен в науке скорее вызывали оптимизм – в глазах многих ученых, философов и «простых людей» они выглядели скорее как аргумент в пользу вывода о блестящих перспективах науки и о бесконечных возможностях человеческого познания.
кризис научной рациональности, о котором стали говорить в ХХ столетии и продолжают говорить сегодня, имеет другие причины – он проявление общего кризиса «западной» культуры и «западного» общества, органическими компонентами которого являются наука и научная рациональность. Снижение социального статуса ученого и широкое распространение представлений, открыто враждебных рационалистически ориентированной науке сегодня очевидный факт. Это вовсе не процесс, имманентный самой науке (только тогда, собственно, и можно было бы говорить о кризисе научной рациональности), а один из симптомов социального, даже цивилизационного, кризиса. По этой причине по этой причине облик процесса, который называется кризисом научной рациональности, в разных странах и регионах мира весьма различен. В России (и, в определенной мере, в других странах бывшего СССР и бывшего социалистического лагеря) главной его причиной оказалась невостребованность науки (высших научно-технических достижений) экономикой, почти нацело переориентированной на сырьедобычу, торговлю и сферу услуг (зачастую весьма сомнительного свойства). В результате оказался запущен лавинообразный механизм разрушения всех компонентов науки – технической базы научных исследований, всей системы ориентированного научно-познавательными ценностями образования (начиная с начального и кончая высшим), массовая «утечка мозгов» в развитые страны, переориентация «остаточного» вузовского потенциала страны на обслуживание потребностей в научно-технических кадрах развитого и развивающегося мира, старение преподавательского состава высших учебных заведений и снижение его научного и педагогического уровня и мн. др.
Другой фактор кризиса научной рациональности – угрозы, связанные с военным применением высших научных достижений (термоядерное, лазерное, бактериологическое, химическое, генетическое, климатологическое оружие, военное использование психотропных препаратов, другие виды оружия, которые становятся все более опасными для мирного населения по своим непосредственным и дальним последствиям и все в меньшей мере поддаются государственному контролю – который и сам по себе ненадежен, учитывая низкий моральный и интеллектуальный уровень правящих элит многих стран, способных если не производить, то приобрести такое оружие. То обстоятельство, что развитие новейшей военной техники в наиболее развитых странах мира сегодня идет в направлении создания высокоточного и «безлюдного» оружия (частный случай – солдаты-роботы) не приводит к снижению этой глобальной угрозы – во-первых, потому, что отсталые и «среднеразвитые» страны, неспособные ни создавать, пи использовать самое современное оружие (к их числу в скором времени нужно будет отнести и Россию), по-прежнему связывают свои военные программы с применением, «в особых случаях», оружия массового поражения прошлого поколения; во-вторых, глобальный терроризм (политический, уголовный, расовый или религиозный – безразлично) использует самого человека, человека-самоубийцу, в качестве «главного оружия», которое по преимуществу направлено против мирного населения. То, что при этом без разбора используется как специфически военная техника, так и любые технические средства, созданные и создаваемые наукой (например, диверсии против химических предприятий, энергетических установок, систем водоснабжения и пр., и пр.) – не более чем деталь.
Третий фактор – своекорыстное применение научных достижений в промышленности (прежде всего, фармакологической и пищевой) и сельском хозяйстве, когда наука ставится на службу бизнесу, а государственные структуры представляют интересы этого бизнеса и. подобно ему, криминализируются. Общественные же организации, противостоящие этой общей тенденции, слабы и разрозненны, и потому малоэффективны. К тому же многие представители науки, в том числе политологи и экономисты, считают этот процесс в его основе не только неизбежным, но и совершенно естественным, соответствующим «природе человека».
Четвертый фактор (действующий скорее косвенно) – это, как ни парадоксально, эффективность высокотехнологичного современного производства. Как следствие этой эффективности, все меньшая часть населения развитых стран занята, прямо или косвенно, в производстве и даже в науке, и все большая доля совокупного времени жизни человека оказывается на «рабочим», а «свободным» временем. Соответственно, «потребление свободного времени», в котором эмоциональные и иррациональные моменты несравненно важнее, чем рациональное мышление, становится, если так можно выразиться, «главным делом жизни человека».
Пятый фактор – рост обеспеченности научно-исследовательской (как и административно-управленческой) деятельности информационной техникой. В итоге в «человеко-машинных комплексах» машинный (информационно-технический) компонент выдвигается на передний план по сравнению с человеческим; человек-исследователь все в большей степени заменяется «человеческим фактором» как обслугой автоматической, самодостаточной техники, производящей знания и технологии (каковая, кстати, все в большей мере их и потребляет). Тем самым человек отчуждается от научной деятельности (и от интеллектуальной деятельности вообще); он все меньше понимает современную науку и технологию и все в меньшей мере способен ее контролировать. Перспективные работы по созданию интеллектуальных роботов, прямому сращиванию человека с компьютерными устройствами и роботами чревато трудно предсказуемыми в деталях, но во всяком случае опасными последствиями не только для человеческой культуры, но и для биологической и психической природы человека, не говоря уж о том, что такой процесс редуцирует до минимума потребность человека в интеллектуальной деятельности.
Видимо, уже стало фактом отчуждение научной рациональности от ученого как человеческого существа – так же, как в индустриальном обществе это случилось с рациональной организацией производственных процессов. Научная рациональность сегодня – не только характеристика способа мышления человека, который принадлежит к научному сообществу, сколько характеристика человеко-машинного комплекса, производящего знание (более того – по самовоспроизводству этого комплекса). Но коль скоро речь об этой объективной характеристике, сделав ее содержанием понятия «научная рациональность», то скорее следует говорить о ее стабилизации или трансформации, а вовсе не о кризисе. (Опять же, как применительно к классической капиталистической экономике кризисы перепроизводства были кризисами экономики, а не кризисами рациональной организации системы машин, того производственного цикла, который начинался с обработки сырья и заканчивался выпуском «готового изделия», продукта).
Следовательно, преодолеть современный кризис научной рациональности можно лишь устранив («сняв») современную форму отчуждения – отчуждения человека от рациональности, объективированной в информационно-технических системах («ноотехносфере» Земли). Соответственно, возможны два сценария устранения этого отчуждения.
Простейший (и, к сожалению, наиболее вероятный) – это глубокое изменение «природы» человеческого существа по пути его полного сращивания с искусственными информационно-техническими системами (или же его полного отождествления с такими системами). Тем самым человеческая цивилизация превратится в «постчеловеческую», или ноотехносферную. В ней, соответственно, нет места оппозиции «человеческого» и «технического».
Другой, куда более сложный и трудоемкий, поскольку предполагает разрыв с устоявшейся традицией научно-технического и социального развития – это превращение сохранения «человека мыслящего» (и, скорей всего, также человека как биопсихологического существа) в приоритетный этический принцип, сделанный регулятивом социальной жизни и деятельности. Это потребует радикальных ограничений всех видов исследований и экспериментов, чреватых отождествлением «естественного» человека с «искусственными» системами. Это означает, с одной стороны, полного запрета попыток превратить человека – даже из самых лучших побуждений – в разновидность или компонент биотехнической системы (частный случай – создание искусственного человеческого существа с биотехническими «включениями»; например, приспособленного специально для работы в космосе, под водой, в условиях высоких давлений и температур, ради высочайших спортивных достижений и т.п.). С другой стороны, коррелятивно, потребуется не менее радикальное ограничение (скорей всего – запрещение) попыток создания самосовершенствующихся высокоинтеллектуальных систем (частный случай – биороботы). Осуществление такого сценария означало бы неизбежное восстановление и научной рациональности как свойства «человека разумного». И третьего, скорей всего, не дано…