Павленко Андрей “Теория и театр как орудия представления”

Автор: Консультант по философии | 26 Март 2009

Скачать книгу

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
Андрей Павленко

ТЕОРИЯ И ТЕАТР КАК ОРУДИЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

ИЗДАТЕЛЬСТВО С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Предлагаемая вниманию читателя работа родилась, как часто это бывает, из переписки с другом. Естественным итогом этой пере- писки стало появление неакадемического размышления «В присут- ствие урожая»1 , где были зафиксированы важные для меня точ- ки понимания природы «теории» и «театра», их отнесенности к
«представлению» как онтологической доминанте современного ми- ра. Именно в работе над этим «размышлением» пришло отчетли- вое осознание того, что греческий «театр» родился как «омертве- ние» дионисийства, как истощение религиозного порыва, вызвав- шего «статичное» наблюдение за ним. Боги закрылись перед че- ловеком, живая связь утратилась и человек стал довольствовать- ся «рассмотрением» воспроизведения этой живой связи. Тогда же я впервые понял, что значат для человека и для мира «танец» и
«пение»: это способы, какими полнота бытия являет себя в мире.
«Пение» и «танец» не создания человека, но как все, что есть в
мире — небо и земля, моря и горы — суть утверждения его, бытия,
присутствия.
Это размышление имеет для меня важное рубежное значение еще и потому, что всё современное бытие именно тогда открылось в виде, в котором оно будет позднее представлено в ряде статей и предлагаемой вниманию читателя монографии.
После «размышления» появилась статья «Физика и театр: тра- гедия представления», в которой проблема понимания природы
«теории» и «театра» получает уже аналитическое выражение: выявлена именно логическая трудность в понимании «теории и театра с участием зрителя». То, что было зафиксировано размышлением «В присутствие урожая» в 1997–1998 гг., здесь получает более строгое выражение. Появлению статьи в четвертом выпуске «Челове- ка» за 1999 г. предшествовало ее обсуждение на Рождественских Чтениях в Москве в январе того же года. Здесь тема «теории и те- атра» впервые открылась как проблема : являются ли стремления создателей квантовой физики и космологии включить «наблюдате- ля» в «процедуру измерения физических характеристик системы» и стремление создателей нового театра включить «зрителя в пред- ставление» случайными совпадениями во времени — первой трети ХХ в. — или это следствия некоторых более универсальных, а глав- ное, более масштабных трансформаций структуры открывающего- ся бытия? Тогда я впервые почувствовал в этой проблеме аромат философии! Стало совершенно ясно, что театр и теория (ведь речь идет о физических теориях определенного типа) суть одно — орудия Представления, то есть такие его способы, которыми оно осуществляет и утверждает себя в мире. Полученные результаты были представлены в докладе на Краковском Симпозиуме ISUD2 в
2001 г., по результатам которого выходит публикация3 на англий- ском языке, также помещенная в настоящем издании.
Сделав такое, пусть только для меня важное открытие, я бук- вально «ринулся» в предшествующие эпохи. То есть обнаружение двух коррелирующих течений в физике и театре ХХ в. естествен- ным образом спровоцировало поиск аналогичной корреляции в ан- тичности и в Новое время. К моему удивлению, я нигде не встре- чал «решающих» опровержений моих взглядов на теорию и театр. Наоборот, все последующие исследования только убеждали меня в правильности принятой позиции.
Так, параллельно занятиям темой «теории и театра» в 2003–
2004 гг. мною было предпринято исследование по выявлению «сущ-
ности техники», то есть установлению причин онтологической «воз-
можности техники»4 . Занятия истоками техники подтолкнули к по-
иску «технического» в театре. Результатом такого поиска стало об-
наружение оптических истоков амфитеатра, «театра-коробки» и
«театра-трансформера», что нашло отражение в нескольких публикациях 2004 г.
Тот факт, что в театре, театральном представлении используются технические приспособления, ни для кого не секрет, но тот факт, что всякий театр в своей конструктивной и архитектурной основе есть не что иное как «оптический прибор» Представления, еще никогда не становился предметом самостоятельного исследо- вания. Хотя о «визуальных» и «пространственных» возможностях театра написано много.
Рассмотрение метафизических и технических оснований «теории» и «театра» сделало доступной для меня саму панораму тор- жества Представления. Представление, в нашем последователь- ном наблюдении за ним, постепенно облачалось во все новые и но- вые одежды — принимало каждый раз все новые и новые теоре- тические и театральные формы. Но, меняя свои обличия, Представление тем самым оставляло «зацепку» для взгляда — наличие некоторого ряда противоречий, которые и составляли существо ис- следуемых проблем.
Итак, в чем же заключается основная задача, на решение ко- торой направлено предлагаемое исследование? Она заключается в преодолении устойчивого убеждения, согласно которому «тео- рия» — я одна из основных форм «научного познания», а «театр» — один из основных способов эстетического выражения «богатства духовного мира человека». Другими словами, значительная часть работы посвящена преодолению предрассудка, согласно которому
«теория» и «театр» не имеют ничего общего и поэтому не только их объединение под одним определением «орудия представления», но даже их сравнение выглядит «малоосмысленным» и «лишенным всякого основания».
Именно поэтому главную задачу настоящей работы я ви- жу в том, чтобы обосновать утверждение: «теория» и «театр» суть орудия Представления, которыми последнее утверждает свою власть в этом мире. Каковы методы, которыми данная задача мо- жет быть решена?
Основным методом будет избрана демонстрация «происхожде- ния» «теории» и «театра» в различные эпохи, то есть в основа- ние всей работы будет положен генетический подход. Это значит,что генетически последовательно будет рассмотрено, как рожда- ются «теория» и «театр» в античности, затем в Новое Время и, наконец, современные «теория-театр-трансформер».
Рождение античного амфитеатра из дионисийских мистерий изучено достаточно полно по вполне понятным причинам, ибо оно не затрагивает ныне господствующих — авраамических — религиоз- ных конфессий.
В том, что античная трагедия рождена из дионисийства, со- гласны очень многие исследователи античности: Фридрих Ницше6 , Вячеслав Иванов7 и многие другие. Хотя следует отметить, что существует и иная точки зрения, представленная, например, Ви- ламовицем. Однако, рассматривая рождение трагедийного «теат- ра», никто из них не увидел параллели в одновременном рождении
«теории». Их (теории и театра) совместность во времени подпада- ет обычно под определение «богатства форм античной культуры», которое ровным счетом ничего не объясняет. Ницше, правда, огова- ривается по поводу того, что теоретизирование, равно как и эпоха Сократа, есть следствие умирания дионисийской мистерии, но не выходит за рамки оговорки, оставляя событиe «теории» и «театра» в приведенной работе без серьезного внимания.
Итак, рождение трагедии из дионисийского культа и мистерий почти никем не оспаривается.
Несколько сложнее дело обстоит с возникновением «теории». Дело в том, что возникновение «теории» связывают с рождением античной науки. Достоверное же знание в античности связывалось с понятием «эпистема».
Однако, не акцентируя внимание на языковом выражении того общего «миро-воз-зрения », которое возобладало в VII–VI вв. до н. э., мы вынуждены согласиться с непреложным фактом: «рассмотрение отстраненное», «наблюдение» становятся доминантами человека в его взаимоотношении с миром. Это легко показать, анализируя возникновение той идеальной области мира — «теории», — в которой оказывается выполнима самотождественность бытия, становятся доказанными теоремы и обретают смысл аксиомы на- уки. Элеаты специально ввели физическое уразумение, закрепля- емое «палкой», чтобы отчетливо разграничивать «видимое умом» и «видимое чувствами». Утверждая, что «параллельные прямые не пересекаются», Эвклид заведомо не мог апеллировать к наблю- даемому миру. Чувственный опыт человека конечен! Существует обширная литература о возникновении научной теории в Греции . Авторы выделяют социальные, политические, религиозные, техни- ческие, этнографические, экономические источники появления на- уки в античности и в Новое время.
Однако на фоне такого множества причин остаются без вся- кого внимания как раз те, которые лежат на поверхности — наука как род теоретического (наблюдательного) занятия тоже имеет своим истоком дионисийское начало — как генетически (первая научная школа была орфико-пифагорейская), так и аналитически (в основании греческой «теории» лежит состязание ) — присутствие противоречия, которое составляет ядро дионисийской природы. Я покажу, как «дионисизм» связан с возникающей теорией, как эта аналитическая традиция продолжает доминировать в современной европейской цивилизации. Греки не только открыли область, в ко- торой существуют «принципы» и «законы», но инициировали такой импульс обращения с этой областью, который сохраняет свою силу по сегодняшний день.
Именно грекам удалось нарушить связность цельного мира, взглянув на него «со стороны». Плохо это или хорошо? Полезно это или нет? Каковы последствия этого? Все эти вопросы имеют под собой реальное основание, но они выходят за рамки настоящей работы, так как основную задачу я связываю с вопросами «как?», «как это произошло?» и «как к этому относиться?».
Цель настоящей работы не историко-театральная и не историко- научная. Не история меня интересует в первую голову. Она лишь
«поверхность», на которой отпечаталась поступь Представления. И вот по этим-то «отпечаткам» я и буду пытаться реконструиро- вать его «возраст», «вес» и «размеры». Более того, конфигурация отпечатков и их последовательность должна будет указать ритм и направление, в котором оно движется.
Без сомнения, следующим, после античного, отпечатком Пред- ставления, запечатленного в «теории» и «театре» становится эпоха Возрождения античности и Нового времени.
Будет показано, что нововременные «теория» и «театр» рож- даются, как и античные, из умирания религиозного действа. Но это уже другая религия с другим мироощущением: в абсолютном большинстве случаев прямо противоположная античной религиоз- ности. Другой народ, другой мир, другие ценности лежали в ее ос- нове. Поэтому, умирая, она оставила и другие формы обнаружения Представления: под её воздействием возникли «теория-коробка» и «театр-коробка». В это трудно поверить, но первые «театрализованные представ- ления» и первые «теоретические диспуты» совершались в христи- анском храме во время богослужений или в перерыве между ними. Александр Койре, Пьер Дюгем, Торндайк, описывая возникновение первых научных теорий в XVI–XVII вв., признавали, что условием
их появления было стремление создателей новоевропейской науки разделить сферу религии и сферу науки, провести демаркационную линию. Это же мы обнаруживаем и у самих родоначальников новоевропейской «теории» — наиболее ясно и отчетливо у Галилея10 .
В этом разделе я вижу свою задачу в том, чтобы распознать в «теории» и «театре» Нового времени один и тот же отпечаток Представления — возникновение «абсолютной рамки», сквозь кото- рую человек рассматривал мир. Её абсолютность была заключе- на в абсолютности «храма-коробки», в абсолютности положения
«алтаря» и «сцены» как места для посвященных, в абсолютности «принципов» и «начальных условий» — пространства, времени, причинности, материи — принимавшихся создателями первых на- учных теорий.
Эта стройная абсолютность была подвергнута сомнению Лютером, роль которого для европейской истории, по моему мнению, еще не до конца осознана. Лютер, а за ним Кальвин, Цвингли и многие другие, провозгласили то, что и не могло быть осознано современ- никами до конца: опыт внутренний был утвержден как первичный и как безусловно доминирующий над опытом внешним. Тот безусловный абсолютный авторитет кафолического опыта церкви, который доминировал до XV в., теперь пересматривается — реформируется — и заменяется на абсолютный авторитет личного опыта.
Можно с уверенностью сказать, что «теория-коробка» и «театр- коробка» суть продукты католического мировоззрения. Они и исторически и семантически рождаются из культа и религиозной жизни католицизма. Все первые университеты — католические монастыри. Все первые театры — католические храмы. Это два непреложных факта, о которых свидетельствует сама история. И на протяжении довольно длительного времени эти два мира — католицизм и протестантизм — продолжают сосуществовать. Это сосуществование носит пока конфликтный политический и социальный харак- тер, при этом теория и театр остаются формами римского, а не немецкого христианства. Более того, принимая теорию — то есть активно включаясь в теоретическое освоение мира, протестанты, часто столь же активно выступают против театра. Но даже в этой половинчатой ситуации мы не видим в самих теориях протестан- тов — Ньютона и других — ничего «протестантского».
Действительно, все, что окружало христианина в XVI вв., да и в XVIII–XIX вв. всецело исчерпывалось абсолютным значением внешнего опыта: абсолютность пространства и времени, абсолютность причинности, абсолютность самого познания. Эта те самые формы теории (науки) и театра, которые позднее получат назва- ние классические.
Но подспудно уже зрели новые плоды. Они до времени не об- наруживали себя на поверхности мира. Сначала Кант «перевел» протестантское мироощущение с языка теологии на более близкий для «теории» язык философии. Нива истории была засеяна, но для всходов нужно было время. Лишь в самом конце XIX в. «кан- товский переворот» в философии оказывается востребованным как в естествознании, и прежде всего, в теориях физики, так и в театре. Я бы сказал решительнее — и современная наука (физика по пре- имуществу) и современное искусство (театр, живопись и музыка по преимуществу) суть простые изъяснения протестантизма, его ми- роощущения. Это будет продемонстрировано в разделах о «теории- трансформере» и «театре-трансформере».
Однако на теорию можно взглянуть и с другой стороны. В со- временную нам эпоху — эпоху увядания беспрекословного господства новоевропейской науки — все еще значимыми остаются некоторые стереотипы новоевропейского мышления. Один из таких стереотипов — отношение к «теории» как к некоторому «абсолютному инструменту» научного познания, с помощью которого человек способен размыкать кладовые природы для решения своих материальных проблем, а говоря проще — для обладания природой. Этот сте- реотипв понимании существа «теории» возник отнюдь не случайно. За его появлением стоит совершенно определенная система ценностей — система, которая рассматривает весь внешний человеку мир как «заготовку» для его последующего преобразования. Причем в эту заготовительную область сегодня попадает как внешняя человеку природа, так и сам человек в его природной составляющей.
Современный человек уже ведь и самого себя рассматривает как только «заготовку» для будущего, более совершенного существа .
Так в чем же сущность теории? Только ли в том, чтобы до- бывать для человека все новые и новые источники энергии и ве- щества?! А нельзя ли посмотреть на «теорию» с противополож- ного конца — где не «теория» выступает в качестве инструмента для человека, преобразующего мир, а, наоборот, сам человек — точнее, его мышление — выступает в качестве органа-инструмента для проявления и утверждения в этом мире определенного типа
«теории». В самом деле, что понимает под «теорией» современный человек? Вот характерная дефиниция этого термина из Философской энциклопедии: «Теория — в широком смысле комплекс взглядов, представлений, идей, направленных на истолкование и объяс- нение какого-либо явления; в более узком и специальном смысле — высшая, самая развитая форма организации научного знания, да- ющая целостное представление о закономерностях и существенных связях определенной области действительности — объекта данной теории»12 .
Мы видим, что под теорией понимается «комплекс взглядов»,
«форма организации научного знания», «отношение» и т. д. Но чья
«форма», чьё «отношение»? Конечно же, человека. Это отношение
человека, в котором ему принадлежит активная роль, а то, к чему
он относится — пассивная! «А как же иначе?» — может возникнуть
резонный вопрос. Действительно, понимание существа теории оказывается «завязанным» на самые глубокие метафизические вопросы.
Но вот в середине ХХ столетия обнаружился кризис новоевро- пейской научной рациональности13 . Означает ли это, что «теория» как инструмент этой самой новоевропейской науки будет подверг- нут переосмыслению или попросту элиминирован? Конечно, сего- дня никто не решится прямо об этом заявлять. Однако постепенно
ей отводится роль, которая если и не называется прямо «второсте- пенной», то во всяком случае с ней связывается совершенно другое ее ролевое место. Современная теория не столько призвана «от- крывать» уже существующие в мире законы (принципы), сколько конструировать новый мир, еще никогда не бывший в реальности. Говоря другими словами — «теория» сегодня понимается как способ конструирования. Но ничего подобного мы не находим в приведен- ном определении «теории» — в нём она только «истолковывает» и
«объясняет» действительность.
С чем связана такая кардинальная смена в понимании назначе- нии теории? Обычно при ответе на этот вопрос можно услышать отсылку к «окрепшему достаточно человеку», который вполне уже готов заниматься не собиранием данного и наличного, но, наоборот, создавать (конструировать) новое.
Изменение роли «теории» в современной науке спровоцирова- ло появление недоверия к ней. К. Поппер прямо заявил — не «тео- рия» является единицей научного знания14 , а «проблема»! Его уче- ник Имре Лакатош предложил вместо теории «исследовательские программы», а Томас Кун — «парадигмы». Однако удалось ли им упразднить «теорию»? С моей точки зрения — нет! И вот почему. Рассматривая «теорию» преимущественно как инструмент клас- сической науки, новые методологи стремились — и это совершен- но естественно — для новой формы науки разработать и новый ин- струмент. Такой инструмент, который бы признавал абсолютным не внешний (кафолический — соборный) опы т, утвержденный миро- восприятием католицизма, а внутренний (индивидуальный — групповой) опыт, утвержденный мировосприятием протестантизма. Именно поэтому, увидев скептицизм и релятивизм в работах
И. Лакатоша, Т. Куна и особенно П. Фейерабенда, мы не заметили
в них главного — протестантского мироощущени я. И если Макс
Вебер и Зомбарт показали протестантские корни «европейского ка-
питализма», то не пришло ли время показать протестантские корни
«новейшей европейской теории» (науки) и новейшего европейского
театра?
У внимательного читателя может и должен возникнуть есте-
ственный вопрос: если «теория» и «театр» в античности, Возрож-
дении античности и Новом времени были следствием умирания
определенного типа религиозности, то следствием «какого умира-
ния» являются возникшие «теория-театр-трансформер»? Да, мы
вынуждены ответить на этот вопрос прямо: следствием умирания
протестантского религиозного опыта, религиозного мироощущения
протестантизма !
А что же дальше? Какой «знаковый» поворот был совершен
недавно или совершается в наши дни, который определит события в
будущем? Я не ставлю перед собой профетическую задачу, оставим
это для будущих исследований. Считаю едва посильным для себя
ответ на вопрос «что?», а не «почему?».
* *
*

Авторское понимание «теории» и «театра», положенные в осно- вание книги, были прочитаны студентам в виде отдельного курса на кафедре «Философской антропологии» философского факультета МГУ в зимнем семестре 2003 г.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25