Юлия Кристева. Об аффекте, или «Интенсивная глубина слов»

Автор: Консультант по философии | 23 Янв 2011

Я сообщу вам три хорошие новости.
— Аффект находится в центре открытия бессознательного, потому что
всего важнее в открытии Фрейда новое обоснование метафизических
категорий, таких как тело/ душа, материя/дух, внутри/вовне, внутреннее/внешнее. Почему это так? Потому что аффект — одновременно энергетический процесс, специфичный для движения влечения (в его количественном измерении), и качественное выражение субъективного настроя. Привести ли вам примеры? Страх, жалость, смущение, отвращение, стыд, гнев, тоска, боязнь, робость, ненависть, насилие, ощущение смерти, печаль, скорбь… Но также радость, ликование, нежность, умиротворение, удовольствие, восторг… Такие немецкие термины, как Affektbetrag(величина аффекта, по Фрейду) или Affektwert (ценность аффекта, по Брейеру), позволяют уточнить в чисто техническом употреблении то, что Бальтазар Грасиан назвал .интенсивной глубиной слов.:
я с большой охотой решила поставить это выражение названием моего
выступления. Не идет ли речь о той .обители. (morada), которую Тереза Авильская описывает так: .мы только знаем о ней… но не можем увидеть ее ни телесными очами, ни душевными. А можно ли увидеть одновременно и теми, и другими очами? Или же психотелесное измерение глубины и высоты слишком уж безмерно захватывающее для жизни такой обители? .Она [душа. — Ю.К.] больше уже не нуждается в размышлении, потому что наш Господь все уже срезанным и подготовленным, все совокупно , как плод яблоневый, с которым Жених сравнивает ее. Бернард Клервосский, великий комментатор Песни Песней, развивает исключительно подробную теорию аффекта как долга чувств и од Выступление на Богословском факультете Северной Италии (Милан), февраля
новременно воли: как словесное существо, так и духовное существо безмолвствует по одной и той же логике. Такая амбивалентность аффекта,
по святому Бернарду, способная омыть в животном человеческое ради того, чтобы облагородить его, вовсе не делает святого Бернарда предшественником психоаналитического учения об аффекте. Но такая амбивалентность, столь близкая современному психоанализу, помогает мне сообщить вторую хорошую новость.— Неустранимая из современности, католическая традиция, особенно мистика, призывает нас перечитывать и переинтерпретировать, а не просто восстанавливать в памяти европейской культуры то, что как кажется давно оставлено в ней, но что только и может стимулировать современный клинический опыт, все более и более внимательный к пограничной области между биологией и чувством.— Сближение этих двух опытов (аффект по Фрейду и аффект по Бернарду) приводит нас к мысли, что в самой сердцевине секуляризации
зреет новый гуманизм, который не будет просто катастрофическим превращением мужчин и женщин времени глобализации в виртуальные схемы .потребителей. или .камикадзе. религиозных конфликтов. Выслушивая микрокосм интимной жизни человека, психоанализ вынужден был признать: .Бог бессознателен. (Лакан). Сосредоточившись на аффектах, внимательный к техникам, которые позволяют овладеть телом, порождением тел и одновременно экономией тел, психоанализ представляется мне усерднейшей работницей, которая ждет… Воплощения — если Воплощение будет иметь место в ХХI веке! И по той же самой причине, как мне кажется, психоанализ следует рассматривать как
один из ведущих принципов нового обоснования гуманизма.
I. Аффект: не без Фрейда и литературы
Теория аффекта у Фрейда (и тем более у его последователей) различается по способам выражения, но остается неминуемо привязана к понятию влечения: аффект есть производное влечения. Такое влечение по Фрейду было предельным концептом (некоторые даже называли его .мифом., имея в виду его неразложимость на рациональные составляющие) и для возбуждения (от гормональной или электрической энергии), и для репрезентации (репрезентация вещи/слова, ведущая нас к языку). Аффект стал рассматриваться как часть психической репрезентации влечения. Таким образом, сам аффект в своей специфике оказался двойным. Почему?Слово .аффект. обозначает энергическую часть репрезентации влечения, что есть рудиментарное состояние психической репрезентации и что можно связать (или не связать) с другой .частью., которую Фрейд назвал .репрезентант-репрезентация. и которая уже исключительно
психична. Итак, аффект есть место совместного присутствия движущего количества влечения и его первой психической напряженности : в их
пересечении энергетическое количество становится субъективным качеством. С другой стороны, в одной из своих французских статей (.Некоторые соображения о сравнительном изучении моторных параличей органических и истерических., Фрейд переводит термин .Величина аффекта как аффективная ценность: термин .ценность. здесь следует понимать как передающий одновременно смысл .качества. и .количества. Всякое событие,всякое психическое побуждение сопровождается каким-то количеством аффекта (Affektbetrag), в котором Я освобождается от себя: или через посредство моторной реакции, или через психическую активность.Предназначение аффектов — быть трансформированными в самой своей сути по причине их пограничного положения между psyche [душой] и soma [телом]. Они претерпевают три типа трансформации: конверсия (конверсивная истерия); смещение (обсессия); собственно трансформация (невротический страх).Говоря о происхождении аффектов в начале своих .Исследований истерии., Фрейд привязывает .эмоциональные движения. к .хорошо мотивированным действиям. в прошлом, которые с тех пор ослабли и поэтому не могут быть ничем замещены, кроме как влиянием чувств и/или воспоминаний с сильной аффективной нагрузкой. Следует заметить по поводу фрейдовского пера: сам язык (который и связывает эти воспоминания с событием, их спровоцировавшим) есть не просто интеллектуальная операция, но самый .акт разрядки через слова.. Можно ли сказать, что .исток. языка создает аффект сам по себе или же что он покрайней мере сопровождает аффект? И что создает аффект… неужели какой-то вид .языка.: некий .предъязык.? Каков тогда эффект самого языка можно ли назвать его аффектом .второй степени.? .Человеческое существо находит в языке эквивалент действия, эквивалент, благодаря которому аффект может вызвать реакцию того же вида. Мы можем рассмотреть этот общий источник языка и аффекта, состоящий во влечении, как ответную реакцию на травматическое действие: я сама возвращаюсь к этому в своей теории языка, который рассматриваю не как структуру, но как обладание значением .Предположим для начала, что аффект, который есть одновременно движение влечения и репрезентант влечения, уже есть психикализация но не полная: можно говорить о .психическом следе., более мобильном,чем .знак., с трудом отвлекаемом/отрываемом от энергетического потока в нейронах. Существенным предстает другое: количество движения и качество субъективности, благодаря которым и дается разрядка аффекта в сторону тела, в сторону внутреннего. Аффект исходит из тела и возвращается в то же тело: это .нулевая степень. вызова и ответа, аутоэротическая рефлексия, описавшая полный круг, восприятие самого себя. Аффект, прежде чем репрезентировать внешнее (объект, другого, мир), прежде чем вообще предположить что-либо вне себя, метит внутреннее: он маркирует психическую глубину, отличную от действий и слов, ориентированных вовне. Из схематически изложенных мной фрейдовских предпосылок выводятся два следствия.С одной стороны, бессознательное (и, еще яснее говоря, Оно), в котором и остаются эти следы аффективной нагрузки, есть гетерогенная
структура, которая включает не только репрезентантов лингвистического типа (.Бессознательное структурировано как язык., Ж. Лакан),но и нервную передачу (frayages) аффектов, которые могут или не могут быть привязаны к словам и к грамматике, но при этом не перестают образовывать элементарную психикализацию. Аффект, всегда сопровождая восприятие внешнего объекта, сам невидим, потому что он только психикализирует телесное возбуждение со стороны субъекта, ускользая от схватывания и отличаясь от схватывания объекта. Аффект превращает телесное движение влечения в предварительное, в буквальном смысле под-лежащее, субъ-ектное, условие опыта моего бытия в мире с другими. Также всякое влечение к истоку (органическому) и к цели, будь то
объект или вообще что-либо внешнее, подразумевает, что обладающее речью тело не может иначе разместиться во внешнем мире, кроме как самому став .вторым миром вовне Меня. Для этого и нужно самому достичь определенного уровня репрезентации (в .смысле.,отличающем ее от .означивания.). Это и есть аффект в точном смысле слова, осуществляющийся как движение и/или как психическое влияние в тяге (train) появления энергетического движения, которое и есть
как бы мое внутреннее, кореллирующее с внешним. В этом внутреннем и помещается объект возбуждения, нехватки, побуждения.Говоря иначе, как только анализ вновь погружается в становление говорящего существа, у нас сразу появляется некий определенный .смысл.. Тогда аффект — это внутренний коррелят размещения Я во внешнем мире: такое размещение Гуссерль называл .предикативным тезисом (положением)., которое и выставляет Я как трансцендентальное Я. Аффект при этом предшествует (precede) .предикативному тезису(положению). и превосходит его.Мне здесь надлежит отметить различия между феноменологией и психоанализом. Опытное переживание (experience) аффекта в психоанализе, тем более в современном психоанализе, будучи противопоставлено пограничным состояниям и психозам, подводит нас к условиям появления Я перед лицом другого, в предварительном доступе к .тезису.
субъекта ввиду объекта: тогда этом эксплуатируется чувство влечения как подежащее означенности субъекта желания и сознания. Трансцендентальное Я предикативного синтеза неспособно ухватить эту допредикативную сферу, так как .возможное благодаря существованию индивидуальное сознание. и пережитая импульсивность влечения, уже предполагаемые как до-предикативные, сразу же схватываются в тиски интенциональности трансцендентального Я (где всякое влечение отзывается в интенциональности). Нужно вспомнить, что и сам
Фрейд сомневался в существовании бессознательных аффектов. Напротив, признается бессознательность проявления тех аффектов внутри движения влечения, которые наблюдает и интерпретирует клиническое изучение психозов и пограничных состояний .на пути от своего источника к своей цели, <где> влечение становится эффективным дляпсихики.Здесь я собираюсь обсудить роль фантазма, особенно изначального фантазма (эдипов комплекс, комплекс кастрации), который выступает как посредник при структурировании сюжета. Вызванный аффектами (ошибка, крушение планов, скорбь) и, в свою очередь, вводящий сценарии-репрезентации, по которым психическая жизнь и выстраивает себя изнутри, фантазм всегда уже двояко определен: нервным (телесным) движением аффекта и фантазматическими представлениями желания объектов.
Я предпочла бы ограничиться несколькими краткими замечаниями о моей попытке выйти за пределы структуралисткой, а также генеративистской модели .смысла. и .значения., чтобы воздать должное этому двойному аффективному основанию языка в поэтическом опыте . Чтобы ввести связанное с влечением и потому аффективное измерение языка в лингвистическую модель, я предложила бы не сводить язык к .системе., но, напротив, прослеживать субъектную динамику конструирования/деконструирования субъективности, которую я и обозначаю понятием .наделение значением. — имея в виду и отзвук термина.означивание. модусов обозначения , выделенных средневековыми логиками. Две логические модальности взаимодействуют в таком процессе наделения значением: это аффективные транслингвистические маркеры , которые и организуют семиотическую хору (или обитель, в смысле morada), и символический регистр, который при совмещении с требованиями языка и создает слова-знаки и их синтаксис.Термин хора я заимствую из .Тимея. Платона: он называет хору .подкидышем разума. и также .пространством до пространства., питательницей и матерью, подвижной, неустойчивой, предшествующей языку и даже слову, даже единому слогу, отцу и Единому. Только образнометафорическая
риторика (хора есть нечто большее, чем просто понятие) позволяет Платону как то предположить это телесное движение, которое уже создает чувство, но не предполагает никакого значения, соотносимого с внешним объектом, — так что мы сталкиваемся здесь с предварительным и хрупким положением психической репрезентации.Конкретно, к семиотической хоре можно отнести звукоподражания младенцев до появления слов и грамматики; но также,во взрослом языке, все модификации конвенционального кода, которые превращают употребительный и употребляемый (usuel et use) язык в стиль [.слово тотальное, новое, странное в языке. (Малларме)] и которые навевают в речь .тайну., .музыку слов.: аллитерации, интонации, умолчания, искажения синтаксиса (на уровне звукового жеста),но также уплотнения, смещения, эллипсисы и т.д. — которые и образуют риторические фигуры и регулируют отток аффекта: иногда они именуемые (nommables), иногда диффузные, и даже грозящие затмением, в последовательности коннотаций. Невербальные искусства (музыка, живопись, танец) принадлежат порядку семиотической хоры. Они избавили себя от лингвистического значения, но оказывают на нас аффективное воздействие: неименуемая и при этом вполне присутствующая внутренняя жизнь, которая благодаря техникам, талантам и гениям овладевает внешней жизнью этого объекта желания, этого медиума и, даже можно сказать, этого сообщества, которое мы именуем произведением искусства.Две крайние и противоположные формы опыта вступают в контакт со всеми рисками и провалами такой аффективности, которая получает смысл по эту и по ту сторону знания .
Клинический анализ открыл состояния регрессии, в которых аналитик утрачивает контуры своей идентичности, и, уже миновав порог сознания, но еще очень далекий от бессознательного, утрачивает всю свою идентичность, чтобы стать тем, что Винникот назвал .психесома. Такая регрессия, которая с точки зрения психоанализа отсылает к архаическим состояниям осмоса между кормлениями, и даже к зародышу и эмбриону, когда мать, сохраняя связь с собой и с другим, едва
держится только на одной внутрилингвистической чувственности, исключительная острота которой измеряется утратой способностей к отвлеченному суждению. Появляется другая .мысль., немысль ,плывущая в океанских глубиных, для которой термины .чувственной репрезентации. и .психеома. подходят лучше, чем термин .ум.Как рассуждающий .ум. минует этап бытия в мире ради работы воображения, место которой все вообще тело чувственное и чувствующее вне и внутри, но начинается работа над собственными физиологическими функциями и внешним миром, без поддержки .интеллектуального труда., без участия выносящего суждения сознания. Винникот
удивлялся тому, что .ум. принято помещать в мозгу, потому что регрессивные состояния его пациентов подтверждали, по его словам, что все чувства и органы участвуют в самовосприятии не менее, чем в восприятии мира: что психе есть сома, и сома есть психе.Мистические состояния, эстетическое .вдохновение. и, как надеялся Фрейд, моментальная щедрость психоаналитического свидетельства
возможны именно потому, что Я не довольствуется регрессом к этим состояниям психе-сома, но пытается перевести их с помощью обновленного кода выразительности, расширяя одновременно свои собственные границы и границы наших средств коммуникации. .Новые доклады по введению в психоанализ, конечно, не делая никаких уступок сумасбродной телепатии и оккультизму, открыто признают,что мистика и психоанализ .целят в одну точку.: .когда Я глубоко воспринимает Оно.. И задача тоже одна: расширить область Я (и область
языка), позволив ей совпасть с влечениями Оно, так что Я будет их .переводить. и воспроизводить как сознательные, свободные от цензуры сверх-я и поэтому сообща разделяемые.Итак, невозможно отрицать некоторые сходства между мистикой и психоанализом. В обоих .опытах. происходит топологическая перестройка субъективности: психические инстанции Оно/Я/Сверх-Я меняются местами, и их функции трансформируются. Но такая перестройка в мистике и психоанализе радикально различается.Мистический путь погружает Я в Оно с помощью своеобразного чувственного аутоэротизма (.темное самовосприятие.), чему содействует всемогущество Оно (Оно имеет место .по ту сторону. Я), и одновременно обнаруживает недостаточность сознательного Я, которое
по-прежнему манит темнота царствия Оно. Состояние мистического
погружения потому очень специфично: оно между откровением и отсутствием, наслаждением и отчаянием, Всем и Ничем. Мистика наслаждается всегда визуальной или слуховой репрезентацией Вещи или Объекта желания, и это несказанное наслаждение может обернуться перверсным или психотическим тупиком. Финальная апофтегма.уточняет: .Мистицизм: темное восприятие царствия, по ту сторону Я,восприятие Оно.Психоаналитическая практика как таковая тоже напрямую воздействует на эту связку наслаждения Я–Оно, но она позволяет, с помощью слов переноса, осуществлять циркуляцию от Оно к Я и, наоборот, от Я к Оно. Тем не менее более распространены аналитические практики, которые поощряют эти состояния щедрости, поскольку поощряют восхождение к сообща разделяемому знанию. Наслаждение при самовосприятии Оно насыщено аффективными течениями, которые чередуются с состояниями меланхолии, а также с маниакальными экзальтациями,и потому оно толкает личность разыгрывать в своем театре акты агрессии, власти и подавления. Здесь просчеты и риски ограниченных состояний, когда гений артиста должен вырастить кристалл счастья, не забывая и о возможных преступных исходах своих состояний.Можно вспомнить о воображаемом опыте Пруста, обретавшего время чувственной памяти. Он писал: .Воображение — мой единственный орган для наслаждения красотой.; в то время как его персонаж, барон де Шарлю, позволяет избить себя до смерти в гомосексуальном борделе. Продемонстрирован скандал, который составлял и составляет содержание произведений маркиза де Сада, или же фантазм, который стали со временем называть садомазохистским, сопровождаемый более или менее потаенно погружением чувства в аффекты и наоборот,что, как считается, лежит в основании литературного и, шире, эстетического творчества.Крушения моральных кодексов и моделей семьи, упадок или усиление религиозных институтов, ослабление сублимации через письмо в пользу токсического воздействия (emprise) образа, в соединении с неурядицами глобализации, и образуют контекст, который помещает мужчин и женщин третьего тысячелетия, более чем когда-либо в прошлом,прямо в эпицентр благодеяний и рисков регрессии — можно сказать,на грани первородного вытеснения (refoulement originaire), т.е. туда, где чувство уже дышит аффектами. Может ли современное общество указать на те области, где подобные регрессии будут встречены с одобрением, так чтобы позволить им завоевать истину о человеке и породить красоту? Таков головокружительный вопрос, который ставит перед нами сегодняшний день и от обсуждения которого мы уже не можем
уклониться.Состояния молитвы — уже не сигнал (top), а .собеседование. Игнатия Лойолы — это регрессия чарующая, но непередаваемая, так же как и его .положение чувств. в .Упражнениях., когда надо было открывать чувства для того, чтобы лучше поименовать их в согласии со Страстями: все это ритуалы, предназначенные для создания элитарной компании. Когда эти глубины интимного пребывают в страдании и когда неконтролируемые аффекты разбивают все социальные связи, вместо того чтобы их расширить, весь мир начинает верить художнику или писателю, и весь мир рискует стать преступным. Психоаналитический опыт пытается сопровождать это блуждание, интерпретировать его конструирование-деконструирование и возрождать его средствами современности и в ее контексте. Непомерная амбиция, с которой вы еще не сталкивались. Но почему не сталкивались вы? Речь идет о Бернарде
Клервосском и Терезе Авильской.
II. Я поражен аффектом .Святой Бернард: аффект, желание, любовь