Фредерик Гро. Состояния насилия

Автор: Консультант по философии | 23 Янв 2011

На наших глазах рушится концепция .народной и справедливой. войны: обращаются в хаос силы, вписанные в привычную сетку регламентации этики, политики и права. На смену войне приходят невиданные до сего момента состояния насилия; нам предстоит выявить, описать и осмыслить их составляющие. С тех пор как о коллективном и вооруженном насилии размышляли Платон, Гоббс, Гегель или Ницше, война сменила свое обличье.
Войне присущи собственные сцены действия и актеры, представлявшие всех ее персонажей на протяжении долгой истории человечества, и среди них — ее героев и ее пространства. Они выходили на сцену в самых разнообразных одеяниях, мундирах, экипировке. А действие проходило то в густой грязи, то в душной пыли, а порой и в трясине, среди горных ущелий или заросших высокой травой лугов, оголенных под пахотой полей, среди холмов или зубчатых гор, на широких площадках городских укреплений, в лабиринтах и глубоких рвах. Мы оставляем за скобками описания тактики сражений и рассказы о техническом
совершенствовании оружия. Разделение на масштабные и локальные войны, великие и малые, истинные и позорные, основывалось на том, что предполагалось существование ее четкой формы, включавшей две враждующие армии, с каждой из которых ассоциировались определенные политические силы. Сталкиваясь между собой в морских или на Текст представляет собой фрагмент философской антологии .Нескончаемый бой. которая готовится к публикации земных сражениях, враждующие стороны ощущали действие принципа конечности существования, разделявшего исход битвы на победу и поражение. С тех пор как главные мировые силы располагают абсолютным (ядерным) оружием и каждая из них, владея новейшими технологиями определения и уточнения местонахождения противника, способна в одиночку истребить все живое, превосходя уже в этом все доселе существовавшие военные машины; с того времени, как выработана демократическая культура переговоров и третейского суда и изменилось
отношение к применению оружия, признанному неадекватным и примитивным решением спорных вопросов, — сохранится ли впредь вероятность такого смертельного противоборства? Трудно себе представить, что мировые силы, проведя предварительно всеобщую мобилизацию, смогут когда-нибудь сойтись в подобном бою.В демонстрируемой нам сегодня картине, разорванной в клочья волной современного насилия, трудно распознать привычный пейзаж военных действий и разглядеть, где проходят его жизненно важные дороги.Больше не видно сотен тысяч солдат, колоннами марширующих к будущему полю сражения, чтобы занять там заранее спланированные позиции для решающей битвы, — да, наверное, это и к лучшему. Никто уже не затаивает дыхания, в тревоге ожидая последствий применения оружия, не спрашивает себя о том, сколь долгим будет бой, когда и чем закончится — победой или поражением. На смену ожиданию пришло состояние безвременья, а террористические взрывы в общественных про
странствах мегаполисов, математически точные расчеты траектории полета баллистической ракеты в ходе столкновения высоких технологий или нескончаемые гражданские войны в затухающих государствах воплощают сущностную форму этого состояния. По заведенному военному распорядку, когда-то в действии участвовал персонаж в солдатской униформе, годный к службе и ношению оружия и приписанный к своему полку. Он подчинялся старшему по званию офицеру, который указывал ему цели и план сражения, в соответствии с полученными от политического руководства приказами. Состояния насилия выводят на место старого персонажа фигуры новых действующих лиц: террорист, руководитель заговорщиков, наемник, профессионал, инженер, сотрудник органов безопасности и т.д. Нет больше организованной армии, все пронизано сетями конкурирующих между собой профессионалов насилия.Изменилась и сцена театра конфликтов. Когда-то военные действия разворачивались на обширных равнинах, иногда изрезанных холмами или прочерченных линиями рек. Кроме случаев осады городов, сражения чаще всего проходили в сельской местности, оставляя после оглушающих разрывов снарядов и криков боя прискорбное зрелище смешавшихся в полной тишине тел бывших врагов, лежащих в изорванных мундирах на земле, обильно политой кровью. Сегодня наступает время нового театра сражений — городского. В отличие от старинной осады, современный город беззащитен в его повседневном ритме супермаркетов и вокзалов, кафе и переходов метро: у обычных прохожих нет крепостных стен,за которыми можно было бы спрятаться.В новом театре снайперы-одиночки превращают знакомые всем улицы в балаган жестоких развлечений; здесь на место марширующих, наступающих солдатских колонн, заставляющих жителей отступать вглубь
своих земель, придут орды бегущих от хаоса и уносящих с собой свой скарб. На месте страшного поля битвы, где после смерти враги так перемешивались между собой, как будто стремились пообщаться в последний раз, мы находим груду трупов уничтоженных в спешке городских жителей.
Времена и пространства, действующие лица и трупы на авансцене.Конечно, картотека образов насилия должна быть описана иначе. Говоря философским языком, на место войны заступает то, что можно было бы предварительно назвать .состояниями насилия.: их следовало бы противопоставить тем понятиям, которые классики называли .состояниями войны., или, скажем, .природными состояниями.. Предварительный концепт состояния насилия, подпитываемый философской выдумкой о конце войны, можно структурировать по специфическим принципам: стратегического раскалывания, географической дисперсии, неопределенности сохранения жизни, криминализации, — и все
они представляют оппозицию состоянию войны.
Война была всеобщей и централизованной. Она образовывала, согласно структурам иерархии, собственную пирамиду власти. Современные состояния насилия кажутся анархическими и частными. Здесь действуют небольшие группы, образующие иногда отдельные формирования; пользуясь ситуацией развала государства, они позволяют себе запустить лапу в его ресурсы. Возникают террористические группировки, интегрированные в сверхсекретные международные сети и не имеющие при этом настоящего централизованного командования, которое бы ими руководило. С другой стороны, этнические или религиозные группировки провоцируют кризис осознания идентичности у гражданского населения. И в любом случае можно говорить о стратегическом
взрыве.Война проходила за счет географической концентрации вооруженного насилия. Она определяла поля сражений, где собирались противники для решающей битвы, учитывая разделение между границами,находящимися под угрозой, и более защищенными внутренними территориями. Сегодня насильственная смерть настигает повсюду, и в особенности в центре мегаполисов. Она представляет собой точечную напряженность, не имея собственного места, которое можно было бы предугадать. Состояние насилия отличается глобальным характером,поскольку организует шоковое испытание локальных серий. Например, в случае терроризма нельзя говорить о двух государствах, находящихся в состоянии войны: просто какое-нибудь формирование, созданное в далеких горах, использует локальную возможность истребления отправившихся с утра за покупками обычных граждан. Насилие растворено в пространстве, и можно говорить о пространственной дисперсии насилия.Война заявляла о себе сама: объявляла о начале военных действий,о всеобщей мобилизации, фиксировала постепенное продвижение войск, назначала день главного сражения и т.д. Изначально ставилась цель достижения мира. Требование мира содержалось в самой войне,ходе событий, приводящем ее к концу. Мирные периоды сменялись периодами войны таким образом, что практически не допускали другого пути. Напротив, современные конфликты протекают в неопределенном времени промежуточных состояний, в столкновениях, не имеющих начала и конца. Общая стагнация потворствует своим актерам, оставляя их бесчинства безнаказанными… Постоянная тревога и повсеместная угроза террора вызывают неуверенность в собственной безопасности.Война, в ее классической форме, сталкивала между собой вооруженных солдат, убивавших друг друга, руководствуясь воинским уставом.Сегодня жертвами террористов, управляемых на расстоянии ракет, вооруженных банд, действующих в опустошенных районах, становятся
в основном городские жители. Происходит криминализация насилия.Рассказывая обо всех событиях, связанных с насилием, сильно искушение умножения негативного анализа ситуации, поскольку в состояниях насилия видится возвращение к естественному хаотическому противостоянию природных сил, а старые фигуры войны уходят в небытие. Понимая состояние насилия как природное, мы вынуждены рассматривать новые конфликты в терминах варваризации, приватизации и дерегуляции.
Варваризация. С этической точки зрения современное насилие предстает в виде совершенной дикости, обрекая нас на ничем не приглаженный хаос буйства примитивных инстинктов, считавшихся уже давно преодоленными, по крайней мере, у цивилизованных народов. Передлицом гражданского населения, ограбленного вооруженными бандитами, перед изнасилованными женщинами, разоренными домами разоблачаются жестокость, жадность и недостойное сладострастие. А когда насилие надевает холодную маску тщательно подготовленного теракта,ужасного в своем изощренном техническом совершенстве, это свидетельствует о нигилизме воли. Варварский акт разоблачается перед лицом цивилизации.
Приватизация. С политической точки зрения конфликты, происходящие в районах, не имеющих действительной самостоятельности,считаются глубоко анархическими: ни один политический проект их не — во французском варианте без курсива.Мы выделяем эти термины курсивом, потому что хотим подчеркнуть основную идею автора, оставив латинские термины без опосредованного перевода, в целях выделения группы этих элементов в тексте поддержит, так же как и ни одно движение в пользу новой расстановки сил. Чистая логика хищничества. Больше не существует враждующих армий, а лишь группы интересов: вооруженные банды, террористические сети, военизированные группировки, мафии. От запланированной войны происходит возвращение к адским циклам мести и ограблений. Мне скажут, что новое насилие зарождается на руинах разваливающегося государства. Нам известны роли государства, оправдывающего войну и разжигающего ее. Исчезновение государства способствовало бы, в таком понимании, появлению на месте классических войн конфликтов неопределенного вида, в тысячу раз более жестоких.
Дерегуляция. Что бы ни говорили, .справедливой. войне приходит конец. Война перехлестывает за свои пределы сверху и снизу: или в абсолютной трансцендентности, или же в радикальной имманентности.Предполагалась война святая или жизненно необходимая. Но предписания современной войны и сакрального разбивают доводы юридического обрамления войн во имя абсолютного права, и .жизненная необходимость. не является доводом для хищничества, а .святая война. Не оправдывает требований религиозных фанатиков.Когда-то в сражениях, проходивших под командованием героев, под
знаменем, во имя целей, полагавшихся справедливыми, можно было
отличиться и показать свою доблесть и отвагу. Состояния насилия будут в этом отношении варварскими, анархическими, криминальными. При неконтролируемом высвобождении примитивных желаний с солдатской этикой происходит полная путаница. Разрастание и усиление внутринациональных ставок, охватывающих региональные, торговые и попросту мафиозные интересы, вызывают разрушение политических структур. Замещение правовых нормативов на абсолютные уничтожает в результате саму юридическую систему.
Перед .зловещим. образом этих с трудом поддающихся идентификации и систематизации конфликтов мы слышим: .будет только хуже..Следует заметить, что наука о войне — полемология не узнает более своих детей: ни вождей, ответственных за происходящее, ни покорных солдат, ни замечательных героев, ни погибших на поле чести. Иногда мы слышим жалобы по этому поводу. Однако подобную ностальгию уже трудно вынести. Сожаления же о войне, которую сами мы не застали,вызывают лишь недоумения. Нужно ли напоминать, что добрые старые войны с добрыми старинными врагами, разжигаемые силами государств и базирующиеся на .доводах., были инструментами самых низких амбиций, самых безумных претензий, самых циничных подсчетов?Что они непременно способствовали жертвоприношению миллионов .Зловещее. (или .Жуткое.) — русский перевод названия известной статьи . Фрейда речь идет о нарушении связи человека с реальностью,когда обычные повседневные предметы насыщены смыслами, внушающими непонятный, а порой и неосознаваемый ужас. — людей, хотевших жить, и до срока уничтожили уже почти сформировавшиеся цивилизации, приводя самые великие культуры к самоубийству?Нам остается, забыв ностальгию, понять, что движет состояниями насилия. Чем говорить о .новой войне., .дикой войне., .войне без войны., .войне без конца., .асимметричной войне., .обобщенной гражданской войне., .хищной войне., необходимо прояснить и поставить на место старой игры между миром и войной структуры состояний насилия. Однако те рассуждения, которые следуют ниже, не позволят определить какие-либо фиксированные черты нового насилия. Они служат для выявления проблематики конфликтов последних десятилетий, пытаясь их понять как позитивно выстраивающуюся логику состояний насилия,а не как разрушение структуры классических войн и открывшуюся вслед за этим пропасть безвременного хаоса. В той мере, в какой классическая философия концептуализировала состояние войны и мира, необходимо наметить основные моменты философского анализа состояний насилия, понимая их в виде современного распределения сил деструкции.
Деморализация?
Даже твоей матери — пуля!Даже твоему отцу — пуля!Твое ружье — это твоя жратва!Твое ружье — это твоя женщина! Как сегодня понимать .деморализацию. войны, связанную с вытеснением этики солдата из структур насилия с помощью воскрешения архаических мотивов смерти, дикого и примитивного в культуре? Нескончаемы перебирания жалоб на всевозможных .диких. участников многочисленных внутренних конфликтов, раздирающих на части и без того уже призрачные государства, даже и драться не умеющих цивилизованно, — и так, в грабеже, насилиях и набегах, исчезает старинная честь воина. Рассказы о вооруженных группировках изобилуют образами накачанных наркотиками или перенасыщенных алкоголем солдафонов, жутких подростков, у которых через край переливается постыдное либидо,образами детей-солдат, выдрессированных в жестокости, вырастающих вскоре в злобных палачей… А террористы восстают во плоти, выйдя из вневременной тьмы варварского насилия.В возгласах негодования интеллектуалов и аналитиков, призывающих в борьбе с нигилизмом привлечь на помощь .чуточку. расизмаи побольше этноцентризма, проглядывает желание показать, будто мы(европейцы, Запад) прославились цивилизованными и вежливыми конфликтами при отстаивании благородства собственной грубости. Нас пугают их .грязными., дикими, дегенеративными войнами, а доказательства ищут во французской истории и истории других западных стран.Подобная манера рассуждения напоминает постколониальную убежденность в том, что, несмотря на несовершенство старых диспозитивов власти, они обеспечивали порядок или что любая помощь в урегулировании современных конфликтов будет использована нынешними
политиками в собственных, коррумпированных, целях.На смену вышколенным и строго организованным государственным войскам современное насилие приводит к действию множество полувоенных объединений, мятежников и вооруженных группировок; непонятно, кому они подчиняются, могут ли полагаться на своих союзникови как, в конце концов, формулируются их противоречивые интересы.
Однако, чтобы понять, что за новая форма вырисовывается в современных конфликтах, необходимо выяснить, что же в них исчезло, и избавиться от связанного с этим чувства утраты.Состояния насилия изменяют логику отношения к смерти. Три хорошо знакомых нам примера демонстрируют различные случаи этого отношения: террористический акт, приводящий к смерти в самом центре мегаполиса; разгул вооруженных банд в охваченных волнениями странах; запуски управляемых баллистических ракет, предназначенных .разумно. настичь цель с помощью .хирургически. точных ударов. Террорист, наподобие камикадзе, трансформирующий свое тело в орудие разрушения, создает ситуацию, уже потому неприемлемую, что человек,желающий погибнуть во время теракта, убивает заодно людей, которые совсем не хотели умирать. Собственная смерть становится оружием для убийства других, иначе говоря, совершается односторонняя тираническая инструментализация смерти. Жертвенная форма выворачивается наизнанку: я не отдаю свою жизнь, а умножаю смерть других. Смерть больше не сдерживает двух врагов перед схваткой, не держит их в напряжении перед проведенной между ними вертикалью смелости, не является общей опасностью, объединяющей их в жестокое сообщество насилия. Террорист выбирает вместо других. Полная асимметрия, не
предполагающая никакой этики признания. Что до вооруженных группировок, вступающих в нескончаемые и рассеянные по местности столкновения, то они сеют смерть в основном вокруг себя. Они, конечно,сталкиваются между собой в случайных и кровавых боях, вступают в непреднамеренные уличные схватки, быстро наступают и также быстро отступают, форсированными ударами осуществляя контроль захваченных ими новых территорий… Но самое жестокое и длительное насилие испытывает ограбленное, изгнанное, истребленное городское население, оказывающееся еще и в заложниках.
В эпоху новых технологий для ведения войны требуется больше научной компетенции, нежели военной добродетели, что изменило отношение к смерти. Теперь смерть сотен тысяч врагов программируется, не сходя с собственного стула, сидя перед экраном компьютера, ни минуты не рискуя собственной жизнью. Для истребления противника,находящегося в зоне досягаемости оружия, больше не потребуется нашего физического присутствия, но знания, компетентность, научный профессионализм. Для того чтобы заказать смерть на расстоянии, необходимо вначале просчитать позицию мишени и прочертить координаты выбранной траектории. .Управление смертью. стало реальностью,
по крайней мере, для одной из воюющих сторон. В новых конфликтах,
в их ультратехнологической версии, исчезает даже минимальное равенство перед лицом смерти, составлявшее идентичность того, что среди всякого рода насилия и убийств позиционировало себя как .войну..На приведенных примерах мы желали показать, как деструктурируется обмен смертью в состояниях насилия. В этих случаях, в отличие от состояния войны, смерть не обменивается. Она распределяется, распространяется, просчитывается. Существовавшая ранее формула обмена смерти уже сама по себе позволяла изготовить матрицу для морали, руководствуясь опытом войны. С отменой действия формулы обмена
нас ожидает не возвращение к архаике, а, скорее, восстановление отношения к смерти, ее приятию. Смерть принимает новые формы: профессионального риска, математической формулы равенства, условия жизни, апофеоза новых медиа.
Отношение к смерти как к профессиональному риску могут проиллюстрировать две фигуры, относительно близкие между собой. С одной стороны, это наемник, служащий на какую-нибудь компанию, который сам отвечает и за свою безопасность, и за выполнение задания. Он оказывает услуги политикам, охраняя их и обеспечивая им надежное укрытие, а также индустриальным предприятиям, стремящимся защитить свои строения в зоне риска, военизированным группировкам, жаждущим заполучить в свое распоряжение надежных людей с целью обучения неопытных новичков. С другой стороны, перед нами профессиональный солдат, принадлежащий к большой современной армии,