Размышления о множестве здравых смыслов.

Автор: Консультант по философии | 20 Янв 2011

Как определить здравый смысл?
Откроем философский словарь Андре Лаланда на статье «Здравый
Смысл». Мы найдем там интереснейшую дискуссию, которая предвосхитила многие споры современной философии, касающиеся относительности рационального и коммуникации с другим.
Как известно, в этом словаре собраны работы членов Французского философского общества. Статьи иногда несут печать их коллективного творчества, что отражается в трехчастной структуре статей. Вверху страницы корпус статьи часто делится на две секции. Сначала, сразу после объясняемого слова, служащего заглавием статьи, располагаются различные определения и примеры, взятые у авторов, язык которых,как считается, послужил образцом для современного употребления. После этой главной секции в некоторых случаях следует текст под названием .Критика., в котором дается комментарий Лаланда о представленных определениях: в общем, Лаланд советует придерживаться одних употреблений и воздерживаться от других. Наконец, в нижней части страницы нередко можно обнаружить третью часть — .Заметки.: она содержит тексты выступлений или замечания разных философов по поводу дискуссии в статье «Общества».Нас интересует тот случай, когда столкнулись точки зрения Андре Лаланда и Жюля Лашелье. Этот текст был написан для сборника, посвященного памяти моего друга Алана Монтефиоре.
Приводится три определения понятия здравый смысл и объяснение для каж-
дого из них. У философов возникли разногласия по поводу второго из
трех — определения, которое ему дает .философия здравого смысла..
Но чтобы разобраться в ученом споре, являющем предмет этой статьи,
и чтобы разобраться в трудностях понятия .здравый смысл., подстерегающих всякого, кто мечтает найти ему подобающее место в философии, следует начать с самого низа страницы, с .первого этажа..
В одном тексте, который находим в «Заметках» к «Здравому смыслу», Лашелье уверенно заявляет, что существует лишь два определения понятия: одно, данное Аристотелем, и второе, используемое в речевом обиходе. Эти два определения никак не связаны друг с другом. У Аристотеля, пишет Лашелье, речь идет о свойстве ума . Этим свойством обладают все человеческие существа (а также все животные, способные к восприятию). Обычное общеупотребительное значение появилось еще в латинской риторике. В этом значении здравый смысл является никаким не свойством познающего субъекта, но .объективной совокупностью общепринятых мнений.. Лашелье хочет сказать, что это понятие означает не свойство субъекта (.инструмент для суждений.),но содержание, объект его одобрения. Чтобы воспользоваться этим замечанием, выделим .субъективное. и .объективое. значения понятия.
Лашелье продолжает: .Латинское sensus communis, от которого и пошел
sens commun (здравый смысл), означало присущий всем способ чувствования и действия и не подразумевал идеи теоретического суждения.
Здравый смысл в объективном смысле — это прежде всего совокупность
общих мнений и идей, разделяемых большим количеством людей; это
также совокупность общих для всех способов мышления и действия, т.е.
что-то вроде концептуальной схемы, системы коллективных привычек,
схожих способов определенным образом реагировать (интеллектуально и нравственно) на событие .Это общеупотребительное значение мы находим еще у латинских ораторов. Лашелье цитирует Цицерона, Сенеку, Квинтилиана, тем самым напоминая, что римляне не смешивали философию, бывшую личным делом каждого, и здравый смысл: .Цицерон говорит, что, когда на самом деле, в схоластическом понимании понятие sensus communis — это скорее свойство anima или психики, чем свойство ума (mens). Подразумевается, что этим
свойством объясняется то, что восприятие одним или другим органом чувств составляет чувственный опыт. Так, зрением животное воспринимает цвет объекта, а здравым смыслом — то, что ему дано познать этот цвет (ср. Аристотель. О душе,) Переходя от .совокупности усвоенных мнений. (взятых .объективно., как то, что думают все, кто разделяет те же мнения) к .общему способу чувствовать и действовать., Лашелье показывает, как может осуществляться переход от понятии идеологии (система идей, общих для множества людей, принадлежащих одной группе) к понятию объективного разума (закрепленные обществом способы оценки и поведения в историческом обществе).ученый должен уединиться и повернуться спиной к толпе, оратор, напротив, должен оставаться с ней в контакте….. Следовательно, существует строгое различие между теми, кто поставил себе цель прийти к .теоретическому суждению. (под этим подразумевается интеллектуальный умозрительный акт theoria, в греческом смысле слова), и теми,кто стремится быть понятым толпой и снискать ее одобрение. Философ не подчиняет свою мысль власти внешнего судьи, каким может выступать ассамблея или жюри.
Эти два определения, продолжает Лашелье, никак друг с другом не связаны. Поэтому он отвергает как простое недоразумение правомерность значения, лежащего посередине между значением греческого (свойство ума) и латинского происхождения (багаж полученных идей, с помощью которых оратор должен строить свой дискурс и произвести эффект на свою аудиторию). Здесь Лашелье противоречит тому, что мы можем прочесть в верхней части страницы в статье, написанной Лаландом. И действительно, Лаланд допускает существование третьего, философского, смысла, который имеет отношение к двум определениям, указанным Лашелье. В статье вводятся следующие обозначения трех определений: А, Б и Ц. Значение А сегодня рассматривается как самое
древнее (это характерно по отношению к Аристотелю). Значение Ц, соответствующее тому, что закрепилось в риторике, квалифицируется Лаландом как .современное.. Будет уместным полностью процитировать
предлагаемое им объяснение: В современном философском языке здравый смысл трактуется как совокупность общепринятых мнений, так глубоко укоренившихся в определенную эпоху и определенной среде, что остальные мнения кажутся единичными отклонениями, которые даже не стоит опровергать и над которыми можно только посмеяться, если они незначительны, или лечить,если они увеличиваются .
Между двумя этими общепринятыми определениями располагается
значение Б, которое становится предметом спора. Как объясняет Лаланд, это значение возникло в шотландской философии .common sense.,
затем было принято французскими философами эклектической школы.
Что же собой представляет значение Б, предмет спора между двумя членами Французского философского общества? Его определение звучит так: .Здравый смысл — это незыблемый фундамент разума, его природа,причиной которого является обдуманное и точно выраженное развитие.. Другими словами, common sense должен пониматься одновременно . В соответствии с этим определением, .объективный., или риторический, здравый смысл проявляется в том, что вопросы, слывущие спорными или достойными рассмотрения, формируют ограниченный круг. За границами этого круга нет места для аргументированной критики, но только для насмешек или терапии. Для иллюстрации этой точки зрения Лаланд ссылается на Фенелона .
Как свойство ума (.субъективное. понимание) и как совокупность идей
(.объективное. понимание). Философия здравого смысла подразумевает, что каждое существо, наделенное разумом, должно следовать очевидным принципам: непонимание очевидности этих универсальных истин демонстрирует отсутствие (в достаточной степени) способности здраво
мыслить, т.е. отсутствие ума.
Кстати, Лашелье протестует против того, что, как ему кажется, в статье реабилитируется эклектическая школа. Он осуждает любой философский подход к здравому смыслу: Поскольку человек — это существо разумное, можно предположить, что все, что думают люди (о том, что находится вокруг), не лишено смысла; и нет особенной причины, чтобы оригинальничать. Но это все, что можно сказать в пользу здравого смысла. Только не надо вмешивать сюда философию, и пусть никто не рассчитывает, что понятие здравого смысла может занять в ней сколь-нибудь важное место.
В конечном итоге позиция Лашелье выражает достаточно ясно традиционное представление о философе как человеке, который не боится оспаривать общепризнанные истины и который не смущается, если его мнение не разделяют другие, когда, как говорится, .все против него.. Конечно, это не значит, что философ отказывается от принципа универсальности рационального. Воспользуемся картезианским различением: всякое человеческое существо, по определению, обладает здравомыслием, но не все умеют им правильно распоряжаться. Власть здравого смысла (в объективном, риторическом смысле) не распространяется дальше способностей, которыми обладают все: общепризнанные истины будут тривиальными, не их ищет философ.
Если использовать современную терминологию, мы бы сказали, что
Лашелье вводит принцип человеколюбия, при условии что область его
распространения будет ограничиваться сферой тривиальных вещей,
таких, которые заметит первый встречный. Такой принцип позволяет
предположить, что наш собеседник благоразумен: попытки посягнуть
на рациональность являются скорее исключением. Однако Лашелье отказывается придать философское значение этому принципу челвеколюбия. Тот факт, что любое разумное существое будет иметь множество
разумных мнений, не имеет для философа никакого значения. Он может заключить отсюда, что тот или иной умозрительный вопрос не имеет смысла.
Можно заметить, как непросто выразить значение Б (common sense
.шотландской школы.), которое является частью значений А (греческое) и Ц (латинское). Здравый смысл должен обладать универсальностью, характерной для свойств человеческого ума. По определению,всякое человеческое существо обладает им. Эта универсальность, конечно, обусловлена ее местом в философии: невозможно создать человеческое существо, которое по природе было бы лишено свойств иного рода), составляющих человеческий разум. Но здравый смысл, взятый в значении Б, должен также подразумевать согласие всех разумных субъектов по некоторым пунктам, а значит, немедленное исключение других целей (в теоретическом споре) или оппозиций (в практическом споре). Однако именно отдельный здравый смысл (значение Ц) является моделью такой совокупности истин, принимаемых безоговорочно,
бездумно, другими словами, совокупности предубеждений.
Но если все это так, следует заключить, что Лашелье дал правильное толкование значения Б. Промежуточное понятие здравого смысла, предлагаемое в статье, имеет исключительно смешанный характер.
В соответствии со своим определением, это понятие на самом деле оказывается исключенным самой концептуальной системой, в которую его пытаются включить: если здравый смысл универсален, то необходимо,чтобы он был .свойством.; если он .объективен., если он состоит из идей и убеждений, значит, он должен быть .идеологией., коллективным способом мышления и действия, или же культурой.
Этот всегда и везде одинаковый здравый смысл
Допустимо ли значение Б? Следовало ли его включать в философский
словарь? Независимые авторы, а также сторонники доктрины common
sense имели непререкаемый авторитет в глазах французских профессоров XIX века. С большой ловкостью Лаланд привлек текст Фенелона,который свидетельствует, что промежуточное значение существовало уже в эпоху классицизма. На самом деле этот текст действительно очень примечателен. Что такое здравый смысл? — задается вопросом Фенелон. Это то, что повсюду все люди имеют одни и те же понятия. Эти понятия, одинаковые везде, Фенелон называет идеями. Как проявляется здравый смысл? Как мы можем узнать, что понятие это не только мое личное представление о вещах, идеях? Узнать, что понятие входит в область здравого смысла, можно по тому, как оно сопротивляется критике.
Усилия, которые прилагаются, чтобы ей противостоять, заранее обречены на провал, объясняет Фенелон, который так описывает способ,каким .идея. защищается от возражений: Но что такое здравый смысл? Не те ли первые представления, которые все люди имеют об одних и тех же вещах? Этот здравый смысл, который везде и всегда один и тот же, который предупреждает любой опыт, который делает даже смешным изучение некоторых вопросов, который заставляет нас невольно смеяться, вместо того чтобы тщательно изучать, который лишает человека сомнений — какие бы усилия ни предпринимались, чтобы появилось настоящее сомнение, этот смысл, который есть у каждого, который так и ждет, чтобы к нему обратились, но который
показывается при первом же на него взгляде и который тотчас открывает очевидность или абсурдность вопроса, — вот это я и называю моими
идеями. Разве не так? Так вот они — эти идеи, или общие понятия, которые я не могу ни оспорить, ни исследовать, но, напротив, в соответствии с которыми я исследую и решаю все, так что смеюсь вместо ответа всегда, когда мне предлагают то, что явно противоречит моим непоколебимым идеям [Фенелон, 1997].
Объяснение Фенелона начинается картезиански, как состязание, которое разыгрывается между мыслящим субъектом и его представлениями (.мои идеи.). Этот субъект подвергает содержание своих размышлений испытанию сомнением. Так он переходит от одного убеждения к другому, до того момента, когда наступает личное испытание невозможностью подвергнуть сомнению содержание, предложенное его критическому анализу. Тем не менее текст Фенелона дважды сходит с классического картезианского пути.
Во-первых, Фенелон заставляет нас совершенно неощутимо для нас
перейти от монологической к диалогической модели анализа. Путем
перехода от .я. к .мы. он расстается с картезианским субъектом, который ставит под сомнение свои собственные убеждения и обращается к другому субъекту с вопросами или предложениями . Однако Фенелон обращает наше внимание на то, что не все задаваемые вопросы будут приняты и не все выдвинутые предложения будут рассмотрены. В некоторых случаях субъект, который должен ответить, обнаружит, что не способен на это.
Во-вторых, у Фенелона несомненный характер идеи (предложения)
должен проявляться в персональном опыте бессилия. Как бы сказал феноменолог, существует специфический жизненный опыт, который присущ очевидности, с которой некоторые понятия представляются в нашем уме. Но для Фенелона этот опыт содержит аффективный аспект:когда мы пытаемся проанализировать идею, противоречащую здравому смыслу, мы ощущаем, что это само по себе невозможно и мы не можемудержаться от смеха. .Вместо того чтобы анализировать, мы невольно смеемся., .вместо ответа я смеюсь..
Из этого следует, что уже Фенелон дает нам пример здравого смысла,
в котором объединяются субъективое определение свойства ума и объективное определение совокупности .непоколебимых идей. (или, скорее, идей, которые воспринимаются как таковые и находятся . В главе, из которой взят цитируемый Лаландом отрывок, мы видим, что первый приводимый им пример , — это пример смешного вопроса, который субъект задает сам себе. .Когда я анализирую вопрос, может ли небытие думать, — вместо того, чтобы серьезно изучать его, — я начинаю смеяться!. Следующие примеры заимствованы непосредственно из странных диалогов. .Спросите у четырехлетнего
ребенка, прогуливается ли стол, находящийся в его комнате, или играет, как и о
сам. Вместо ответа ребенок рассмеется. Спросите грубоватого земледельца, испытывают ли к нему дружеские чувства деревья, растущие на его поле, давали ли ему его коровы советы, как вести домашние дела, имеет ли разум его телега, — он скажет, что вы над ним смеетесь. Возможной критики со стороны тех, кто разделяет этот здравый смысл, и не только их). Лашелье в своих .Заметках. распространяет на этот текст Фенелона свое осуждение эклектических авторов эпохи Июльской монархии. На этот счет он абсолютно прав. Здравый смысл по Фенелону производит впечатление смешанной функции. Предположим, что на самом деле существуют понятия, общие для всех разумных существ. Как происходит, можем мы спросить, что могут ставиться смешные вопросы? Как мой собеседник, который, предположительно, имеет те же общие представления, что и я, может представить мне на рассмотрение предложения, которые кажутся мне смешными (а значит, не подлежащими серьезному разбору)? Если бы эти предложения исходили от самого субъекта, как в монологической модели мысли, мы могли бы сослаться на необдуманность или невнимание. Это невозможно в диалогической модели: все указывает на то, что эти предложения, которые я сам нахожу смешными, моим собеседником воспринимаются всерьез. Следовательно, необходимо, чтобы необъяснимым образом этот собеседник ускользнул от здравого смысла (потому что я нахожу
его идею нелепой), тогда как здравый смысл, как кажется, должен быть
присущ всем.
Этого достаточно, чтобы возбудить подозрение, что обращение к здравому смыслу, который должен проявиться в различии отношения к мыслям, к которым следует относиться серьезно, к тем, которыми можно пренебречь, на самом деле не что иное, как простой риторический прием. .Смех поневоле. выступает, таким образом, защитным механизмом, предназначенным для защиты предрассудков субъекта (или его окружения) от навязчивых расспросов. Различия в отношении можно объяснить так: мы будем прислушиваться к возражениям и предложениям, которые способствуют сохранению или улучшению действующей интеллектуальной системы, и провозгласим недостойными рассмотрения вопросы, которые выходят за пределы усваивающей мощи этой системы, вопросы, которые могут навести на мысль, что система не обладает решением всех проблем.
Диагноз Гадамера
Касаясь вопроса о корнях нашего понятия здравого смысла, интересно было бы сравнить статью Словаря с разделом, который Гадамер посвящает этому понятию в книге Истина и метод . Он так же отмечает, что существует два источника происхождения этого понятия, один греческий, а другой латинский, и что они никак друг с другом не связаны. Он также приходит к заключению об ущербности понятия здравого смысла, которое есть и человеческое свойство, и совокупность общих принципов. Но в отличие от Лашелье, Гадамер предоставляет философское обоснование не только греческому источнику. В философии он признает авторитет здравого смысла, взятого в значении,
которое досталось нам от латинской риторики. Чтобы установить этот
авторитет (наперекор предрассудку доминирующей философии, в особенности, говорит он, в немецкой традиции), он обращается к Вико.
Конечно, риторика не преследует научных целей, разработку теоретических обоснований. Но философа должен интересовать как раз ее практический аспект, потому что именно благодаря ему философ может исправить однобокость, являющуюся результатом чисто теоретической перспективы. Когда основным источником вдохновения является греческий источник — в конечном счете сведенный к Платону, — получается чисто умозрительная философия. Латинский источник позволяет представить себе философию, в которой принимаются во внимание заботы совместной жизни, а она является жизнью практической. С этой точки зрения, объясняет Гадамер, когда Вико обращается к риторике и римскому праву, возражая рационалистической ориентации современной философии, он делает ход, сравнимый с тем, который совершает Аристотель, когда критикует платоновскую идею о Добре и возможность точной науки о практических вещах. .Римская правовая наука тоже разворачивается на фоне искусства и практики права, которые
более близки практическому идеалу phronesis, чем теоретическому идеалу sophia. Другими словами, идея здравого смысла, взятая в объективном значении римлян, не чужда мысли Аристотеля, но для того чтобы ее найти, необходимо обратиться скорее к Этике и Риторике Стагирита, чем к Трактату о душе. В терминах Аристотеля это можно было бы выразить так: здравый смысл в трактовке Вико не является свойством (dynamis) ума, но скорее социальной добродетелью, усвоенной с хорошим воспитанием, т.е. habitus, габитус (hexis). Поэтому, принимая точку зрения воспитателя, можно легитимировать sensus communis.